Камянчук Александр Витальевич

Алек­сандр Вита­лье­вич Камян­чук — выхо­дец с Ура­ла, чья суро­вая при­ро­да зало­жи­ла фун­да­мент его миро­воз­зре­ния, нашед­ше­го отра­же­ние в пове­сти «Дом, кото­ро­го нет». Прой­дя путь от офи­це­ра до про­фес­си­о­наль­но­го жур­на­ли­ста, он орга­нич­но соеди­нил в себе воен­ную дис­ци­пли­ну и твор­че­ский поиск.
Жур­на­ли­сти­ка научи­ла авто­ра видеть необыч­ное в обы­ден­ном и в 2006 году при­ве­ла в Союз жур­на­ли­стов Рос­сии. От газет­ных репор­та­жей он пере­шел к худо­же­ствен­ной про­зе: рабо­тал над редак­ту­рой три­ло­гии «Морок», писал рас­ска­зы и новел­лы, посте­пен­но осва­и­вая круп­ные фор­мы.
Обре­тя твор­че­скую сво­бо­ду, Алек­сандр пол­но­стью посвя­тил себя лите­ра­ту­ре, рабо­тая в жан­рах детек­ти­ва, мисти­ки и фан­та­сти­ки. С 2018 года он явля­ет­ся чле­ном Сою­за писа­те­лей Рос­сии. Сво­им домом автор выбрал Псков, чья мно­го­ве­ко­вая исто­рия ста­ла для него неис­чер­па­е­мым источ­ни­ком вдох­но­ве­ния.

Эхо войны

Вечер­нее солн­це пыль­ны­ми луча­ми про­ни­зы­ва­ло ком­на­ту, высве­чи­вая блек­лый узор ков­ра. Пах­ло ста­ры­ми кни­га­ми и едва уло­ви­мо — кор­ва­ло­лом. Иван Пет­ро­вич сидел в глу­бо­ком крес­ле у окна. Его ста­рые брю­ки были акку­рат­но под­вер­ну­ты выше колен и зако­ло­ты круп­ны­ми англий­ски­ми булав­ка­ми.

Деся­ти­лет­ний Алеш­ка устро­ил­ся рядом на пуфи­ке, под­пе­рев под­бо­ро­док рука­ми, и не сво­дил с деда глаз. В такие вече­ра Иван Пет­ро­вич ино­гда сни­мал свою неви­ди­мую бро­ню и начи­нал вспо­ми­нать.

— Зем­ля тогда, под Смо­лен­ском, была тяже­лая, вяз­кая, — тихо гово­рил дед, гля­дя куда-то сквозь сте­ну, в свое дале­кое про­шлое. — Вес­на ран­няя выда­лась. Мы шли мар­шем тре­тьи сут­ки. Кир­за­чи намок­ли, пудо­вы­ми каза­лись. Авто­мат пле­чо режет, шинель гря­зью оброс­ла. А мы идем. Шаг за шагом. Чув­ству­ешь, как каж­дый мускул ноет, как сто­пы горят, но идешь. Пото­му что надо. Пото­му что за спи­ной — Роди­на, а впе­ре­ди — враг.

Алеш­ка слу­шал, боясь шелох­нуть­ся. Ему слож­но было пред­ста­вить сво­е­го тихо­го, седо­го дедуш­ку, кото­рый пере­дви­гал­ся по квар­ти­ре на скри­пу­чей коляс­ке, там — в гря­зи, под пуля­ми, преж­ним.

Ста­рик умолк. Его узло­ва­тые, покры­тые пиг­мент­ны­ми пят­на­ми паль­цы погла­ди­ли пустые шта­ни­ны. В ком­на­те повис­ла густая тиши­на, нару­ша­е­мая толь­ко тика­ньем ста­рых ходи­ков на стене.

Иван Пет­ро­вич повер­нул голо­ву к вну­ку. В его туск­лых, обыч­но таких спо­кой­ных гла­зах сей­час сто­я­ла непро­хо­дя­щая тос­ка.

— А зна­ешь, Лёш­ка… — голос деда дрог­нул и стал еще тише, почти пере­шел на шепот. — Столь­ко лет про­шло. Вой­на дав­но кон­чи­лась. Жизнь целая поза­ди. А мне ведь всё ещё снит­ся, буд­то я хожу.

Он горь­ко усмех­нул­ся одни­ми губа­ми.

— Бегу по полю. Тра­ву босы­ми ступ­ня­ми чув­ствую. Холод­ную, в росе. Пры­гаю через кана­вы, шагаю широ­ко, лег­ко так, буд­то пти­ца. Чув­ствую каж­дый палец, каж­дую косточ­ку… А потом… — ста­рик тяже­ло вздох­нул. — Про­сы­па­юсь, а ног нет. Опять нет. И так каж­дое утро, Леш­ка. Каж­дое утро я теряю их зано­во.

Алеш­ка почув­ство­вал, как к гор­лу под­сту­пил ком. Он не знал, каки­ми сло­ва­ми мож­но уте­шить эту боль, непод­власт­ную вре­ме­ни. Маль­чик про­сто подви­нул­ся бли­же, обнял деда и при­жал­ся щекой к его колю­че­му вяза­но­му жиле­ту.

Иван Пет­ро­вич поло­жил тяже­лую, теп­лую руку на макуш­ку вну­ка и сла­бо погла­дил.

— Ниче­го, вну­чок. Ниче­го, — про­бор­мо­тал вете­ран, гля­дя на закат­ное солн­це. — Зато мы дошли. Зато вы теперь по этой зем­ле бега­е­те. Зна­чит, всё было не зря.

9 мая 2026 г.

Маленькая свеча

Един­ствен­ное, что тре­бу­ет­ся сей­час от каж­до­го из нас, — это в мире тьмы нести лучик све­та. Зажги свою малень­кую све­чу во тьме Все­лен­ной, и она ста­нет чуть менее тём­ной. Хотя, может быть, это­го никто, кро­ме Бога, не заме­тит…

Эту цита­ту архи­манд­ри­та Иоан­на Кре­стьян­ки­на я про­чи­тал позд­но вече­ром, когда город уже уто­нул в стек­лян­ной тем­но­те, а окна напро­тив све­ти­лись ред­ки­ми квад­ра­та­ми чужой жиз­ни. Цита­та была раз­ме­ще­на в груп­пе «ВКон­так­те» с тихим, почти домаш­ним назва­ни­ем — «Пого­во­рим по душам». Я уже несколь­ко дней загля­ды­вал туда: автор груп­пы мно­го писал о доб­ре, о вере, о сми­ре­нии, о том, как важ­но беречь в себе свет сре­ди общей гру­бо­сти и мра­ка.

Мне хоте­лось верить таким сло­вам. Не сле­по, не вос­тор­жен­но — про­сто верить, что за ними сто­ит живой чело­век, кото­рый и сам ста­ра­ет­ся жить так, как пишет. Теперь, когда почти каж­дое гром­кое сло­во истёр­то до пусто­ты, любая искрен­ность кажет­ся ред­кой и хруп­кой вещью.

В тот вечер в груп­пе появил­ся длин­ный пост о доб­ре. Смысл его был прост и строг: сде­лал чело­ве­ку доб­ро — забудь; не напо­ми­най, не жди ниче­го в ответ, не хра­ни в себе память о соб­ствен­ном бла­го­де­я­нии, что­бы не впасть в гор­ды­ню. Помощь, гово­ри­лось там, долж­на быть бес­шум­ной, а бла­го­дар­ность — почти опас­ной, пото­му что лег­ко пре­вра­ща­ет доб­ро в скры­тую тор­гов­лю.

Во всём этом было мно­го пра­виль­но­го, и я это видел. Я и сам тер­петь не могу людей, кото­рые помо­га­ют с рас­чё­том, а потом кла­дут свою помощь тебе на пле­чи, как долг. Но, читая тот пост, я всё силь­нее ощу­щал какую-то внут­рен­нюю сухость. Как буд­то в этих сло­вах было слиш­ком мно­го стро­го­сти и слиш­ком мало мило­сти. Мне почу­ди­лось, что под осуж­де­ни­ем пош­лых «рас­чёт­ли­вых бла­го­де­те­лей» про­скаль­зы­ва­ет и нечто дру­гое: буд­то сама чело­ве­че­ская бла­го­дар­ность уже подо­зри­тель­на, буд­то вза­им­ность почти непри­стой­на, а память о доб­ре непре­мен­но ведёт к нрав­ствен­но­му паде­нию.

Я несколь­ко раз пере­чи­тал текст, потом закрыл его, потом открыл сно­ва. Спо­рить мне не хоте­лось. Тем более — гру­бо. Но про­мол­чать тоже было труд­но. Мне каза­лось, что из очень вер­ной мыс­ли там сде­лан слиш­ком суро­вый, слиш­ком окон­ча­тель­ный вывод. И я стал под­би­рать сло­ва.

Писал дол­го, осто­рож­но, ста­ра­ясь нико­го не задеть. Сна­ча­ла при­знал то, с чем невоз­мож­но спо­рить: попре­кать доб­ром — низ­ко; тре­бо­вать пла­ты за помощь — под­ло; пре­вра­щать под­держ­ку в рычаг дав­ле­ния — мерз­ко. Но даль­ше напи­сал, что из это­го вовсе не сле­ду­ет, буд­то о доб­рых поступ­ках надо все­гда мол­чать, а бла­го­дар­ность, память и вза­им­ность — едва ли не порок. Что зре­лые отно­ше­ния дер­жат­ся не толь­ко на бес­ко­ры­стии, но и на ува­же­нии. Что одно дело — шан­таж: «я тебе помог, теперь ты мне дол­жен», и совсем дру­гое — чест­но ска­зать чело­ве­ку: «мне боль­но, что для тебя ниче­го не зна­чит то, что я был рядом, когда тебе было труд­но». Что небла­го­дар­ность не долж­на объ­яв­лять­ся нор­мой толь­ко пото­му, что кто-то боит­ся про­слыть недо­ста­точ­но сми­рен­ным.

Я пере­чи­тал напи­сан­ное два­жды и толь­ко потом отпра­вил. В моих сло­вах не было ни насмеш­ки, ни кол­ко­сти. Про­сто — дру­гая мысль. Дру­гое пони­ма­ние.

Ответ при­шёл быст­ро.

Корот­кий. Холод­ный.

Мне напи­са­ли, что я ниче­го не понял. Доба­ви­ли что-то о дема­го­гии и хоро­ших учи­те­лях по это­му пред­ме­ту. И дали понять, что моих ком­мен­та­ри­ев там боль­ше видеть не хотят.

Я ещё несколь­ко секунд смот­рел на экран, буд­то наде­ял­ся, что про­чи­тан­ное изме­нит­ся само собой. Интер­нет дав­но отучил меня от лиш­них ожи­да­ний, и всё же в гру­ди шевель­ну­лось глу­хое, искрен­нее недо­уме­ние. Не от рез­ко­сти даже — от несо­от­вет­ствия. Слиш­ком уж све­жей была в памя­ти та самая фра­за о малень­кой све­че во тьме, кото­рую, может быть, заме­тит толь­ко Бог.

И вот тут мне ста­ло по-насто­я­ще­му не по себе. Я вдруг поду­мал: как лег­ко, ока­зы­ва­ет­ся, гово­рить о све­те, пока рядом нет нико­го, кто при­не­сёт свой, отдель­ный ого­нёк. Пока никто не воз­ра­жа­ет. Пока не появ­ля­ет­ся живая, само­сто­я­тель­ная душа, а не мол­ча­ли­вый хор соглас­ных.

Неко­то­рое вре­мя я сидел мол­ча. Потом всё-таки напи­сал ему лич­но.

Не в лен­ту, не на виду у дру­гих — в лич­ные сооб­ще­ния.

Я напи­сал про­сто:

С ваше­го поз­во­ле­ния, пере­ве­ду наш раз­го­вор в непуб­лич­ную плос­кость. Вы чем-то на меня оби­же­ны? Я вам что-то сде­лал пло­хое? Пожа­луй­ста, объ­яс­ни­тесь.

Отпра­вив сооб­ще­ние, я вдруг почув­ство­вал нелов­кость. Не пото­му, что испу­гал­ся отве­та. А пото­му, что на секун­ду усо­мнил­ся в самом себе. А не делаю ли я сей­час то же самое, в чём толь­ко что упре­кал дру­гих? Не тре­бую ли от чело­ве­ка того, чего он мне не дол­жен? Не пыта­юсь ли тоже, пусть и в мяг­кой фор­ме, поста­вить его в поло­же­ние обя­зан­но­го — хотя бы обя­зан­но­го объ­яс­нить­ся?

Мысль была непри­ят­ная.

Я даже начал было сти­рать сооб­ще­ние, но оста­но­вил­ся. Нет, гово­рил я себе, здесь всё-таки есть раз­ни­ца. Одно дело — тре­бо­вать бла­го­дар­но­сти за доб­ро. Совсем дру­гое — пытать­ся понять при­чи­ну явной рез­ко­сти. Одно дело — выстав­лять счёт. Дру­гое — спро­сить, что имен­но вызва­ло в чело­ве­ке такую непри­язнь. Я ведь не про­сил у него при­зна­ния, не вымо­гал ува­же­ния, не наста­и­вал на соб­ствен­ной право­те. Я все­го лишь пытал­ся понять, отче­го чело­век, пишу­щий о люб­ви, све­те и душев­но­сти, так лег­ко оттолк­нул незна­ко­мо­го ему чело­ве­ка — толь­ко за то, что тот поду­мал ина­че.

И всё же пол­ной уве­рен­но­сти у меня не было. Воз­мож­но, я и прав­да оправ­ды­вал себя. Воз­мож­но, за жела­ни­ем «про­яс­нить» сто­я­ло уязв­лён­ное само­лю­бие. Меня раз­дра­жа­ло имен­но это — невоз­мож­ность до кон­ца отде­лить одно от дру­го­го.

Ответ при­шёл ско­ро.

На этот раз — раз­вёр­ну­тый и даже тор­же­ствен­ный в сво­ей окон­ча­тель­но­сти. Мне сооб­щи­ли, что оби­деть это­го чело­ве­ка нель­зя в прин­ци­пе. Что ника­ко­го смыс­ла в нашем обще­нии он не видит. Что ни перед кем и ни в чём объ­яс­нять­ся не соби­ра­ет­ся. И что вся­кие попыт­ки к диа­ло­гу с ним сле­ду­ет пре­кра­тить, пото­му что ника­ко­го диа­ло­га не будет. В кон­це мне поже­ла­ли все­го доб­ро­го и попро­ща­лись.

Всё было веж­ли­во. Почти без­упреч­но. И отто­го осо­бен­но пусто.

Я дочи­тал, отло­жил теле­фон и дол­го сидел, гля­дя в тем­но­ту за окном. Ветер качал вет­ви ста­ро­го дере­ва, и их тени дро­жа­ли на стене, как тём­ная вода. В ком­на­те было тихо; толь­ко часы на пол­ке ров­но и без­участ­но отсчи­ты­ва­ли вре­мя, слов­но ниче­го не про­изо­шло.

А про­изо­шло, в сущ­но­сти, совсем немно­го. Незна­ко­мый чело­век в интер­не­те рез­ко обо­рвал раз­го­вор. Таких исто­рий — тыся­чи, и каж­дая, по-хоро­ше­му, не сто­ит того, что­бы задер­жи­вать­ся в памя­ти. Но эта поче­му-то заде­ла меня силь­нее.

Навер­ное, пото­му, что гру­бость, исхо­дя­щая от гру­бо­го, почти не удив­ля­ет. От неё толь­ко мор­щишь­ся, как от осен­не­го дождя. А вот холод­ность чело­ве­ка, кото­рый гово­рит о доб­ре, ранит ина­че. В ней есть что-то боль­шее, чем обык­но­вен­ная рез­кость. Не про­сто отказ от раз­го­во­ра — буд­то соб­ствен­ные сло­ва не выдер­жа­ли пер­во­го же при­кос­но­ве­ния живо­го несо­гла­сия.

Через несколь­ко минут я сно­ва открыл стра­ни­цу той груп­пы. Там были всё те же посты: о мило­сер­дии, о душев­ной теп­ло­те, о Боге, о том, что людям нуж­но быть мяг­че друг к дру­гу. Всё это по-преж­не­му сто­я­ло на месте, акку­рат­но уло­жен­ное в стро­ки, как све­чи в цер­ков­ной лав­ке.

Я сидел и думал о стран­ной чело­ве­че­ской спо­соб­но­сти: гово­рить высо­кие сло­ва и не заме­чать, как в пер­вой же живой ситу­а­ции они осы­па­ют­ся с тебя, как сухая крас­ка. Писать о сми­ре­нии — и не выдер­жи­вать воз­ра­же­ния. Звать к душев­но­сти — и отве­чать на чужую мысль пре­зре­ни­ем. При­зы­вать людей быть све­том — и тут же гасить в дру­гом малень­кий ого­нёк толь­ко пото­му, что он горит не так, как тебе хочет­ся.

Я закрыл стра­ни­цу. Боль­ше писать ему не стал.

Ночь за окном была глу­бо­кой и ров­ной. В чёр­ном стек­ле отра­жа­лась настоль­ная лам­па — сла­бый, оди­но­кий ого­нёк. Я в кото­рый раз убе­дил­ся: самые кра­си­вые сло­ва о душе ниче­го не сто­ят, если в живом чело­ве­ке рядом с собой ты не спо­со­бен уви­деть душу.