Метка: 1932

Твор­че­ская судь­ба Евге­ния Андре­еви­ча Бори­со­ва скла­ды­ва­лась труд­но: ото­рван­ный от сто­лич­ных изда­тельств, он дол­гие годы писал без надеж­ды на ско­рую пуб­ли­ка­цию. Его харак­тер и жиз­нен­ный остов выко­вы­ва­лись в усло­ви­ях тяже­лей­ших испы­та­ний пер­вой поло­ви­ны два­дца­то­го века, кото­рые во мно­гом опре­де­ли­ли суро­вую и чест­ную инто­на­цию его буду­щих сти­хов и про­зы.

Родил­ся Евге­ний Андре­евич 1 авгу­ста 1932 года в деревне Апро­сье­во. В кон­це 1930‑х годов его отец и дед были репрес­си­ро­ва­ны. Когда нача­лась Вели­кая Оте­че­ствен­ная вой­на и край окку­пи­ро­ва­ли гит­ле­ров­цы, геста­по аре­сто­ва­ло его мать, судь­ба кото­рой так и оста­лась неиз­вест­ной.

Остав­шись с млад­шей сест­рой на попе­че­нии одной лишь бабуш­ки, ребё­нок вёл отча­ян­ную борь­бу за выжи­ва­ние. Голод был такой, что, по соб­ствен­но­му горь­ко­му выра­же­нию Бори­со­ва, «люди зеле­не­ли, как стре­лян­ные гиль­зы». Бабуш­ка сши­ла ему рубаш­ку из немец­ко­го меш­ка, и в этой рубаш­ке — с чёр­ным орлом и сва­сти­кой на спине — маль­чик целы­ми дня­ми про­мыш­лял про­пи­та­ние сре­ди раз­ва­лин, бил из рогат­ки голу­бей, ловил рыбу в мел­ко­вод­ной Пско­ве. Он был сви­де­те­лем зна­ко­вых сцен той эпо­хи: сбро­шен­но­го нем­ца­ми памят­ни­ка Лени­ну; при­ез­да в Псков гене­ра­ла Вла­со­ва и вер­бов­ки в РОА, куда за бухан­ку хле­ба и кусок саха­ра выстра­и­ва­лась оче­редь изго­ло­дав­ших­ся людей. В 1943 году Бори­со­ва угна­ли на при­ну­ди­тель­ные рабо­ты, и он ока­зал­ся в немец­ком конц­ла­ге­ре под Дрез­де­ном, где мало­лет­не­го узни­ка под­карм­ли­ва­ли пай­ко­вым хле­бом рабо­тав­шие на воен­ном заво­де ита­льян­цы.

Писать сти­хи он начал после служ­бы на фло­те. Имен­но тогда поэт сме­нил фами­лию, под кото­рой вошёл в лите­ра­ту­ру: «На самом деле я не Бори­сов, а Вла­сов, — при­зна­вал­ся он поз­же кол­ле­гам. — Пред­став­ля­ешь, како­во бы мне при­шлось с такой фами­ли­ей в после­во­ен­ные годы? Вот я и взял деви­чью фами­лию мате­ри».

В после­во­ен­ные годы Бори­сов учил­ся в Лите­ра­тур­ном инсти­ту­те име­ни А. М. Горь­ко­го, рабо­тал кор­ре­спон­ден­том на радио, сотруд­ни­ком музея, был чер­но­ра­бо­чим, груз­чи­ком, коче­га­ром, стро­ил эле­ва­тор в сте­пи и уез­жал на зара­бот­ки на Кам­чат­ку. Пер­вая его кни­га сти­хов «Сроч­ный груз» вышла в Москве. Кри­ти­ки поспе­ши­ли запи­сать его в «рабо­чие поэты», хотя сво­им геро­ям — коче­га­рам и груз­чи­кам, люби­те­лям «под­дать» и руг­нуть­ся, — он не стре­мил­ся при­дать гля­нец пере­до­ви­ков про­из­вод­ства.

С воз­рас­том жизнь Бори­со­ва более-менее упо­ря­до­чи­лась: он стал полу­чать пен­сию, Гер­ма­ния выпла­ти­ла ему ком­пен­са­цию как быв­ше­му узни­ку конц­ла­ге­ря, ему дали ком­на­ту в ком­му­нал­ке на Запско­вье. Там, за ста­рым пись­мен­ным сто­лом со ста­рень­кой пишу­щей машин­кой, он нако­нец завер­шил кни­гу про­зы «Оль­гин­ский мост» — авто­био­гра­фи­че­ский свод рас­ска­зов, пове­стей и очер­ков, выхо­да кото­ро­го из печа­ти ждал дол­гих пять-шесть лет. Чита­те­ли были потря­се­ны: перед ними раз­вер­ну­лась горь­кая, чест­ная и под­лин­но рус­ская лето­пись окку­пи­ро­ван­но­го Пско­ва. В 1991 году поэта офи­ци­аль­но при­ня­ли в Союз писа­те­лей Рос­сии. На склоне лет он неожи­дан­но сме­нил город­скую ком­на­ту на ста­рый дере­вен­ский дом и пере­се­лил­ся в дерев­ню под Кара­мы­ше­вом, где нако­нец дождал­ся выхо­да сво­ей кни­ги.

Жизнь поэта обо­рва­лась тра­ги­че­ски: 26 мар­та 2004 года в его дере­вен­ском доме под Кара­мы­ше­вом про­изо­шёл пожар, в кото­ром 72-лет­ний Бори­сов погиб. Вско­ре после тра­ге­дии в «Мос­ков­ском ком­со­моль­це» вышел мате­ри­ал с дву­смыс­лен­ным заго­лов­ком «Псков­ские писа­те­ли горят как све­чи». Автор ста­тьи наме­кал, что поэт стал жерт­вой соб­ствен­но­го обра­за жиз­ни, заснув с непо­га­шен­ной сига­ре­той. Псков­ское отде­ле­ние Сою­за писа­те­лей Рос­сии высту­пи­ло тогда с рез­ким офи­ци­аль­ным заяв­ле­ни­ем «Доко­ле жить без сове­сти?», защи­щая честь ушед­ше­го това­ри­ща и назвав пуб­ли­ка­цию цинич­ным «плев­ком в лицо псков­ской куль­ту­ре».

Кол­ле­ги Бори­со­ва не про­сто вста­ли на защи­ту чести без­от­вет­но­го ушед­ше­го това­ри­ща, но и озву­чи­ли куда более страш­ную, но прав­до­по­доб­ную вер­сию тра­ге­дии. Было извест­но, что неза­дол­го до гибе­ли Евге­ний Андре­евич полу­чил на руки круп­ную сум­му денег — ту самую ком­пен­са­цию, при­чи­та­ю­щу­ю­ся ему как быв­ше­му мало­лет­не­му узни­ку фашист­ских конц­ла­ге­рей. Писа­те­ли небез­осно­ва­тель­но пред­по­ла­га­ли, что оди­но­кий поэт мог стать жерт­вой ограб­ле­ния, а ноч­ной пожар был лишь жесто­ким спо­со­бом скрыть сле­ды пре­ступ­ле­ния.

Хоро­ни­ли Евге­ния Бори­со­ва при содей­ствии адми­ни­стра­ции Кара­мы­шев­ской воло­сти на Дмит­ри­ев­ском клад­би­ще Пско­ва. Его моги­ла нахо­дит­ся на высо­ком месте у ста­рин­ной мона­стыр­ской сте­ны, отку­да откры­ва­ет­ся вид на берег так люби­мой им реки Пско­вы.

Вой­на, при­нес­шая ему столь­ко горя в дет­стве и, воз­мож­но, кос­вен­но став­шая при­чи­ной его гибе­ли на зака­те дней, навсе­гда оста­лась в его кро­ви. В одном из сти­хо­тво­ре­ний он вспо­ми­нал свой лич­ный День Побе­ды:

Я не снимаю, а сдираю
Клеймёные лохмотья с плеч.
И в День Победы примеряю
Шикарный не по росту френч.

Хоть всяк поймёт, что сиротина,
Но я не хмурюсь, оголец.
Не зря и горькая осина
Рядится осенью в багрец.

Через колючку лезу дерзко,
Рвусь из барака в яркость трав,
Не лагерь жизни пионерской,
А лагерь смерти испытав.

Алек­сандр Камян­чук «Журав­ли над Вели­кой».