На III чтениях памяти Курбатова звучало много правильных слов, но выступление Татьяны Рыжовой — поэта, прозаика и автора гимна Псковской области — оказалось лишено привычного для таких мероприятий академического глянца. Свой доклад она начала не с высоких материй, а с упоминания небольшой дискуссии в социальной сети.
В отечественной литературе рубежа XX и XXI веков Валентин Яковлевич Курбатов занимал особое место. Он не был критиком или литературоведом в сухом, академическом понимании. Для многих современников Курбатов оставался хранителем традиций русского слова и человеком глубокой внутренней культуры. Его разборы чужих текстов и статьи о литературе всегда перерастали в серьёзный философский разговор о судьбе страны.
Валентин Яковлевич Курбатов родился 29 сентября 1939 года в селе Старый Салаван Ульяновской области — в железнодорожной сторожке, где отец служил путевым обходчиком. Сам Курбатов любил рассказывать об этом дне с неизменной улыбкой: «Мама никак не могла разродиться, в голос кричала. Ей вторила из-за загородки наша коза, которая тоже ждала пополнения. За окном шёл холодный проливной дождь, в сторожке дуло, отец был на обходе. Одуревшая от усталости акушерка металась от матери к козе и со слезами просила: „Миленькие, рожайте, миленькие, рожайте“. Тут хлопнула дверь, и появился отец — с мокрого плаща текла вода. Увидев этот хаос, он во всю силу гаркнул: „Это что ещё за бабьи вопли, а ну, цыц!“ От его громогласного крика в то же мгновение всё и случилось. И я появился на свет, и козлёнок».
О детстве он вспоминал и с другой, тихой интонацией: «Жил… при постоянно теплящейся в углу лампадке. Читать учился по церковной Псалтыри и Часослову». Это раннее знакомство с молитвенным словом станет одним из двух главных стержней всей его жизни.
Война разрушила едва налаженный быт: отца мобилизовали в трудовую армию на Урал, матери пришлось одной нести обязанности путевого обходчика. После победы семья соединилась в Пермской области, в рабочем городе Чусовом — том самом, который позже прославит в своей прозе Виктор Астафьев. Окончив школу, Курбатов не поехал в столицу, а остался работать столяром на местном комбинате: ранний физический труд навсегда избавил его от какого-либо снобизма и дал глубокое, не книжное понимание народной жизни. «Бедные дети столичных окраин и малых городов, — писал он позже о своём поколении, — мы думали взять культуру штурмом, догнать великую традицию нетерпеливым схватыванием всего понемногу…»
В 1959 году его призвали в армию. Служба на Северном флоте стала настоящей академией взросления: в океанских походах он был радиотелеграфистом, а главной отдушиной для него стала должность библиотекаря флотилии — именно там, среди холодного Баренцева моря и строгой дисциплины, окончательно сложился его уникальный читательский вкус.
Псков вошёл в его жизнь в 1962 году и остался в ней навсегда. В Троицком соборе он вновь, уже взрослым человеком, начал читать Псалтырь — и не расставался с этой привычкой до конца жизни. Путь к литературе начинался с самых низов: демобилизованный моряк таскал тюки на чулочной фабрике, затем устроился корректором в районную газету «Ленинская искра». Вскоре природное чутьё к слову пробило себе дорогу — его пригласили литературным сотрудником в «Молодой ленинец».
В редакции «Молодого ленинца», по воспоминаниям псковского писателя Владимира Клевцова, тогда «царил дух свободы и равенства: все говорили друг другу „ты“, устраивали посиделки, рассказывали политические анекдоты, писали, насколько возможно, смело и раскованно». Газета выделила сотрудникам ведомственную квартиру, где по-холостяцки жили двое друзей — Курбатов и Сергей Мельников. Часто к ним заглядывал великолукский прозаик Николай Новиков, со смехом каявшийся позже: «Валя с Серёжей с нетерпением ждали моего приезда, потому что к ним двоим добавлялся третий, а там, где трое, само собой без застолья не обойтись».
Стремясь получить гуманитарное образование, Курбатов поступил на киноведческий факультет ВГИКа и в 1972 году окончил его с отличием. Но яркий мир кинематографа не смог затмить главную, всепоглощающую страсть — большую русскую литературу. В 1977 году в Москве вышла его первая крупная книга, «Виктор Астафьев: Литературный портрет». Годом позже Курбатова приняли в Союз писателей СССР, где он вскоре стал членом советов по критике «большого» и «малого» союзов.
Огромное влияние на молодого критика оказал писатель Юрий Куранов, перебравшийся в Псков в конце шестидесятых. Курбатов встречал его на вокзале и с ходу огорошил признанием: «Я читаю только двух современных писателей, двух Юриев — Казакова и Куранова». И тут же полушутя попросил разрешения донести писателя до дома на руках. Куранов позже любил вспоминать эту «нагловатую» напористость молодого человека, но быстро понял, насколько тот на самом деле глубок, образован и предан слову.
Летом Куранов уезжал на творческую дачу в село Глубокое Опочецкого района. Туда же перебирался и Курбатов с супругой — они селились в старенькой, заросшей кустарником баньке. По воспоминаниям друзей, Валентин Яковлевич спозаранку купался в озере, но тут же спешил к столу, неизменно повторяя: «Надо работать. На сухую корочку зарабатывать».
В последующее десятилетие он подступил к главному труду своего времени — жизнеописанию Михаила Пришвина. Работа шла тяжело: автор мучительно разрывался между повседневным журнальным заработком и большим исследованием. И всё же в 1986 году увидела свет фундаментальная монография «Михаил Пришвин. Жизнеописание идеи», а годом позже — книга о Евгении Широкове («Портрет на фоне портрета»). Закрепились за Курбатовым и постоянные должности в издательском мире: он входил в редколлегии журналов «Литературная учёба», «День и ночь», «Дружба народов», «Роман-газета».
По воспоминаниям Владимира Клевцова, Валентин Яковлевич творил исключительно в больших амбарных книгах в картонном переплёте, с разграфлёнными страницами из грубой серой бумаги. «Я в амбарных книгах пишу, — объяснял он. — Очень удобно. И никакого вороха бумаг». Сам творческий процесс подчинялся строгому ритуалу: критик открывал чистый разворот и мысленно делил пространство на две части. На левую половину он заносил предварительные наброски, цитаты и хаотичные мысли. Когда этот черновик обретал цельность, окончательный, отточенный текст бережно переносился на правый лист.
Уникальной страницей биографии Курбатова стало его эпистолярное наследие. Многолетняя переписка с Виктором Астафьевым, изданная позже отдельным увесистым томом «Крест бесконечный», стала подлинным памятником русской мысли ХХ века. Курбатов был знаком почти со всеми крупными писателями-современниками, но именно для Астафьева он стал самым глубоким исследователем и, по сути, биографом.
Авторитет Курбатова в литературном мире во многом держался на его статусе близкого друга и толкователя «генералов» деревенской прозы — Астафьева, Распутина, Белова. Его дружба с Распутиным длилась тридцать лет. Эти союзы были глубоко органичными: лидеры «деревенской прозы» обрели в лице Курбатова вдумчивого и преданного интерпретатора, а сам Валентин Яковлевич стал главным голосом провинциальной России.
При всей своей искренности к почвенной, народной России, Курбатов оставался человеком сложным и противоречивым. Он умел ценить поддержку состоятельных людей — будь то сибирский меценат Аркадий Елфимов, председатель фонда «Возрождение Тобольска», или другие благотворители, помогавшие ему издавать книги. В его отношении к сильным мира сего всегда сквозила характерная двойственность. В одном из писем Елфимову, делясь впечатлениями о визите президента в Псков, Курбатов мимоходом замечает: «Когда все уехали, прислал телеграмму Вован Путин — она была скучна и дежурна». В этой короткой фразе парадоксально уживались и скрытая гордость вниманием первого лица государства, и чисто интеллигентское пренебрежение к казённому формализму.
При этом Курбатов никогда не был «придворным» критиком. Как свидетельствует председатель Псковского отделения Союза писателей России Игорь Смолькин (Изборцев), «во время одной из публичных встреч с Президентом он без оглядки вступил в спор с Главой Государства. Надо было видеть вытянутые лица присутствовавших при этом чиновников». Эта прямота обходилась недёшево. Отношения с региональной культурной иерархией оставались напряжёнными до конца. Характерная деталь: на погребение Курбатова не приехала съёмочная группа регионального телевидения — Смолькин прямо спрашивал тогда: «Времени не хватило? Денег? Бензина? Или воли руководства?»
Ещё одну интригующую грань его натуры приоткрывают те же воспоминания Смолькина. По его словам, Валентин Яковлевич любил повторять: лучший экспромт — это отрепетированный экспромт. Курбатов мог подолгу стоять перед зеркалом, выстраивая интонацию будущей речи: выверял, где сделать гроссмейстерскую паузу, а где вставить взволнованное придыхание. Те, кто слушал его выступления годами, порой узнавали в них одни и те же, отточенные до блеска фразы с неизменным эмоциональным рисунком. Блестящий оратор был прежде всего великим артистом, для которого любая сцена — будь то академическая трибуна или разговор на писательской кухне — требовала режиссуры. При этом сам Валентин Яковлевич своего актёрства немного стеснялся: когда журналисты восхищались его врождённым красноречием, он испуганно защищался: «Простите, это тяжело слышать. Можно подумать, что я тщательно готовился…» — словно боялся, что публика разгадает его секрет и сочтёт искренность безупречно исполненной ролью.
Было бы несправедливо думать, будто Курбатов интересовался исключительно широко известными именами. В начале восьмидесятых, едва прочитав стихи школьницы из Бежаниц Елены Глибиной, он только о ней и говорил — и на официальных собраниях, и в частных беседах. С таким же восторгом он приветствовал появление Елены Родченковой из Новоржева. В разные годы горячо поддерживал поэтов Игоря Кононова и Артёма Тасалова, благословил литературный дебют Игоря Смолькина, ценил самобытную прозу Сергея Панкратова.
Однако за этой доброжелательностью никогда не скрывалось соглашательское комплиментарство. В оценке творчества коллег Курбатов оставался честен и прям: хвалил лишь то, во что верил сам, а в критике бывал беспощаден. Когда молодой псковский поэт Всеволод Рожнятовский попросил Клевцова показать свои стихи мэтру, вердикт был суров: «Обычная по нынешним временам „комсомольская“ поэзия. В Москве таких поэтов тысяча». Начинающий автор был растерян и обижен. Но, возможно, именно этот урок заставил его работать над собой серьёзнее: позже Рожнятовский защитил диссертацию, написал фундаментальный труд по псковской архитектуре и до конца дней не оставлял поэзию.
В вопросах литературы Курбатов оставался предельно избирателен, что порой вызывало обиду у его коллег по цеху. Известный псковский писатель Александр Бологов не раз сетовал на то, что Валентин Яковлевич почти не писал о местных авторах. Филолог Татьяна Рыжова на Курбатовских встречах 2026 года приводила характерный эпизод из воспоминаний поэта Валерия Мухина. На просьбу написать о могучей кучке псковской поэзии Курбатов тогда ответил жестко и прямо: «Во-первых, я их плохо знал, во-вторых, мне есть о ком писать – это Пушкин, Виктор Астафьев, Валентин Распутин и т.д. А ты их знал очень хорошо, вот и пиши, а то уйдёшь ты, и исчезнет память о них, а этого допустить нельзя».
В этой позиции современники нередко усматривали определенный творческий снобизм. Однако для самого Курбатова это было скорее жестким осознанием собственной миссии. Он сознательно берег силы для работы с титанами русской мысли, хотя для литераторов высшего порядка, оставивших глубокий след в истории края, он делал исключение. Страстно и много Курбатов писал о хранителе Пушкинского Михайловского Семёне Гейченко и о создателе уникального музея в Борках Иване Васильеве, которых критик без колебаний ставил в один ряд с крупнейшими именами России.
И всё же за этой суровостью скрывалось иное, тихое измерение его жизни. По свидетельству Игоря Смолькина, Валентин Яковлевич не замыкался в одиночестве: часто после писательских собраний он с друзьями — самим Смолькиным, Владимиром Клевцовым, Олегом Калкиным, Сергеем Панкратовым, Игорем Исаевым — уходил на заветное местечко на реке Пскове, которое они ласково прозвали «Камушками». «Под ногами плескалась вода древней Псковы, за спиной вдали на горке золотились в лучах заката кресты Димитриевского кладбищенского храма, а у сидящих на прибрежных камнях писателей, подобно потоку воды, струился неторопливый разговор о литературе, о жизни, о России… Сдвигались, расплескивая вино, пластмассовые стаканчики. Пили „за здравие“ и „за упокой“, говорили о вечности, а она уж проглядывала между плывущих по небу облаков и звала к себе, тихо нашептывая: „Скоро, скоро, скоро…“».
Огромную роль в формировании ценностного стержня Курбатова сыграл Псково-Печерский монастырь. Здесь критик долгие годы находился в теснейшем общении с одним из самых почитаемых русских старцев — архимандритом Иоанном (Крестьянкиным). Полное воцерковление произошло на рубеже семидесятых и восьмидесятых. Однажды, сидя с другом на кухне, Курбатов вдруг принёс из комнаты молитвослов, прочитал вслух икос из Акафиста Пресвятой Богородице и замер: «Какая красота, ты слышишь? Это же небесное».
Внешне Валентин Яковлевич был узнаваем издалека. Он стригся «под горшок» и носил тёмный, наглухо застёгнутый китель без воротника, который делал его похожим на интеллигента чеховских времён. При этом Курбатов оставался рослым, крепким мужчиной — сказывалась флотская юность. Клевцов обращал внимание на его руки: «Пальцы на руках на вид были очень крепкие, мускулистые, цепкие. Трудно было поверить, что такой рукой только пишут. Это была рука рабочего человека, только ухоженная».
При разговоре Валентин Яковлевич обычно слегка сутулился и склонял к собеседнику голову. Он приближался мягкой, чуть крадущейся походкой, уже издали начиная улыбаться, готовый сказать что-нибудь ободряющее или, напротив, тонко-ироничное. Каждодневный график мастера поражал. «Мало сказать, что Курбатов был человеком занятым, — пишет Клевцов. — Он был словно надолго заведённый часовой механизм, никогда не дающий сбоя». В его псковскую квартиру непрерывным потоком шли люди — и местные, и приезжие со всей страны. Гостей Валентин Яковлевич обычно усаживал на диванчик, а сам устраивался за столом у окна. Разговоры с ним превращались в настоящие устные спектакли — блестящие по форме, полные страсти, юмора или трагизма. И когда такой импровизированный рассказ достигал своего пика, Курбатов, повинуясь артистическому импульсу, вставал и завершал свою речь уже стоя.
Для самого Пскова Курбатов стал настоящим ангелом-хранителем и нерушимым щитом. Когда бюрократическое равнодушие или алчность застройщиков угрожали историческому облику древнего города, мягкий интеллигент превращался в непреклонного воина. Он публично воевал за спасение псковских храмов, добивался реставрации гибнущих купеческих палат, взывая к совести чиновников с высоких трибун.
Государственный и общественный авторитет Курбатова на протяжении десятилетий оставался непререкаемым. Он входил в жюри главной национальной литературной премии «Ясная Поляна», заседал в Общественной палате РФ, был членом Президентского Совета по культуре. При этом Валентин Яковлевич никогда не искал личной выгоды и остро переживал общий упадок культуры. Владимир Клевцов вспоминал его рассказ о напечатанном в одном из «толстых» журналов труде: «Заказали они мне срочный большой материал. Я забросил дела, месяца два писал не отрываясь. Когда опубликовали, прислали гонорар — сто рублей. Звоню им, говорю: знаю, что у журнала денег нет, но лучше бы совсем не заплатили. Я бы понял. А так и себя, и меня оскорбили».
Главной наградой для него оставалось признание коллег. Курбатов был лауреатом Всероссийских премий имени Л. Н. Толстого и М. Горького, Новой Пушкинской премии, Патриаршей литературной премии, православной премии имени Александра Невского, ряда премий Администрации Псковской области. В 2020 году его многолетнее служение отечественной культуре было увенчано Государственной премией Российской Федерации. В интервью он признавался, что искренне смущён этим событием, ведь до него лауреатами становились те, кого он считал своими учителями: Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Василий Белов, композитор Георгий Свиридов. Позже Святейший Патриарх Кирилл скажет о нём: «Прекрасный прозаик и один из лучших литературных критиков России… своим творчеством и самим образом жизни словно соединял прошлое с современностью».
Своему любимому Пскову писатель оставил поистине царский подарок, передав Областной универсальной научной библиотеке около трёх тысяч редких книг из личного собрания. Сегодня Псковская областная библиотека носит имя Курбатова, а в её стенах открыт мемориальный кабинет, хранящий дух своего дарителя.
Финал земного пути этого удивительного человека был исполнен пронзительной, почти мистической чистоты. 6 марта 2021 года, во Вселенскую Родительскую субботу, он отстоял заупокойную литургию в храме и причастился. Выйдя со службы, Валентин Яковлевич зашёл в лавку и купил букет весенних тюльпанов для любимой жены Инны Фёдоровны. Но принести их домой не успел — прямо на мартовской псковской улице его сердце остановилось.
Всю ночь над телом читали Псалтырь. Похороны состоялись 10 марта на некрополе «Орлецы» — том самом, к крестам Димитриевского храма над рекой Псковой Курбатов с друзьями не раз поднимал глаза на «Камушках», говоря о вечности. По словам Смолькина, «наступил десятый день весны, но февраль вернулся и накрыл белым снежным саваном Псков и его окрестности». Россия провожала мастера слова в настоящий зимний полдень.
В современной русской литературе Станислав Александрович Золотцев остался как фигура масштабная и разносторонняя. В его характере и судьбе сочетались лиризм переводчика-полиглота и дисциплина флотского офицера, глубокая эрудиция интеллектуала и упрямая верность родной псковской земле. При первом знакомстве он производил впечатление человека решительного и делового, но за внешней строгостью скрывалась добрая, отзывчивая и щедрая душа.
Жизненный путь писателя начался 21 апреля 1947 года в деревне Крестки под Псковом (сейчас эта территория входит в черту городского микрорайона Завеличье). Мальчик родился в семье сельских учителей и с детства интересовался историей края. Его взросление не было кабинетным: после переезда родителей в Псков подросток перешел в вечернюю школу рабочей молодежи, а в пятнадцать лет начал трудиться слесарем на псковском заводе АДС. Физический труд и знание реальной жизни изнутри уберегли его будущие произведения от искусственности и фальши.
В 1963 году Золотцев поступил на филологический факультет Ленинградского государственного университета. Первые два курса он учился на вечернем отделении, совмещая учебу с работой строителя на Кировском заводе. В университетскую переводческую компанию он попал благодаря студентке английского отделения Елене Фрадкиной (учившейся на курс старше). Современники запомнили его тогдашний «хемингуэевский» облик на заседаниях студенческого научного общества: золотистая бородка, свитер грубой вязки и увлеченное чтение собственных переводов из Джона Мейсфилда. В студенческие годы Станислав часами мог рассуждать о литературных традициях, влиянии Тютчева на Блока и уже тогда относился к собственному дару с огромной ответственностью, работая без перерыва.
В 1968 году Золотцев окончил английское переводческое отделение ЛГУ. К этому времени он успел перевести, помимо стихов для диплома об английских «окопных» поэтах Первой мировой войны, все сонеты Шекспира. Позже Елена Фрадкина вспоминала, как гостила в Москве у своего дяди Леонида Утёсова и прочитала ему сонет № 90 в двух переводах — Самуила Маршака и Станислава Золотцева, не называя авторов. Известный артист уверенно предпочел вариант Золотцева.
После университета Станислав два года работал переводчиком в Индии. Вернувшись, преподавал в Историко-архивном институте в Москве и сотрудничал с «Интуристом». С 1972 по 1975 год вектор его биографии резко изменился: Золотцев служил офицером морской авиации на Северном флоте. Арктическая служба выработала в нем твердость характера, которая позже помогала отстаивать свои убеждения. После демобилизации он окончил аспирантуру на кафедре зарубежной литературы МГУ имени М. В. Ломоносова, где защитил кандидатскую диссертацию по творчеству валлийского поэта Дилана Томаса.
Стихи Золотцева начали появляться в печати в 1970 году на страницах журналов «Аврора» и «Новый мир». С первой знаковой публикацией в «Новом мире» был связан курьезный случай: в типографии перепутали буквы и напечатали фамилию поэта как «Золотуев». Ошибка сильно расстроила молодого автора, ведь в подборке вышло одно из его любимых стихотворений — «Крик петуха, тревожный и пружинный…». Впрочем, при следующих публикациях фамилию писали правильно. Дебютная книга «Зимняя радуга» вышла в 1975 году, и в том же году двадцативосьмилетнего автора приняли в Союз писателей СССР.
Псковский поэт Валерий Мухин вспоминал, как 21 февраля 1986 года председатель писательской организации Александр Бологов привел Станислава Золотцева на встречу с рабочими в клуб завода ТЕСО. Автор читал тексты из своего нового сборника «По северной тропе», выпущенного издательством «Советский писатель». Рабочей аудитории сразу запомнились его стихотворения «Чёрная корова» и «Мы новую песню начнём», в которых отчетливо проявился бескомпромиссный характер автора.
Всего за тридцать лет работы Золотцев выпустил 25 поэтических сборников, несколько книг прозы, три литературоведческих исследования и более 20 книг переводов с пяти языков, включая бенгали, английский и фарси. Он оставался удивительно внимательным к чужим успехам: следил за публикациями друзей, радовался их переводческим удачам и всегда просил оставить автограф на подаренных книгах. С 1975 по 1995 год он активно участвовал в литературной жизни Москвы и Ленинграда, входил в руководство Союза писателей России, а с 1992 по 2000 год возглавлял столичный Литфонд.
Принципиальная гражданская позиция писателя проявилась в периоды крупных общественных потрясений. В сентябре-октябре 1993 года во время острого политического кризиса и штурма Дома Советов в Москве Золотцев находился внутри осажденного здания Верховного Совета вплоть до трагической развязки. Позже он отразил этот тяжелый опыт в стихах:
«С октября во мне — два главных ощущенья.
В каждом — эхо залпов пушечных звучит.
Оттого, что жив остался, — удивленье.
Оттого, что жив остался — жгучий стыд».
С 1995 года Золотцев стал проводить больше времени в родном Пскове. Его возвращение совпало с расколом внутри Псковской писательской организации, которой руководил Александр Бологов. Об этих событиях остались разные свидетельства. Бологов в мемуарах «Правит парусом не ветер…» утверждал, что Золотцев искал лишь формальную должность ради заработка. «Почитательница псковской литературы» (по свидетельству современников, под этим псевдонимом выступала Ирена Панченко) возражала: для Золотцева это был принципиальный шаг. Он считал разделение писательского цеха уступкой региональным властям, пытавшимся ослабить независимый голос интеллигенции. В итоге 11 декабря 1997 года возникло альтернативное «Объединение псковских писателей», и Золотцев стал его первым председателем.
Главным подарком поэта родному городу стал текст официаческого гимна Пскова, положенный на музыку композитора Николая Мишукова. Валерий Мухин вспоминал, как на одном из творческих вечеров в «Писательской гостиной» на Рижском проспекте, 64, Золотцев поделился ходом работы над этим проектом, назвав согласование текста «сплошным хождением по мукам». Псковская Городская Дума официально утвердила гимн в 1999 году. Строки о седом городе, хранимом святой Ольгой, о блеске барса над башнями и золоте крестов Крома сразу легли на сердце псковичам.
В лирике Золотцев часто выступал как певец любви, воспевая образ русской женщины. Его поэтическая сила заключалась не в причудливых метафорах, а в намеренной простоте слов, задушевности тона и искренности чувства, что хорошо заметно в стихотворении «В клеверном поле»:
«Что помню я в жизни! – лишь самую малость –
Лишь вечность, где мы целовались с тобой».
При этом его поэзия оставалась остросовременной. Золотцев мучительно размышлял над судьбой России, тревожно вглядываясь в будущее и надеясь на преодоление смуты. Он твердо верил в созидательную силу своего народа, подчеркивая: «Мы есть, мы — русские, мы — люди / Тысячелетий, а не лет».
В апреле 2000 года во время поездки в Петербург Станислав провел незабываемые сутки в гостях у Елены Фрадкиной и ее мужа Анатолия Петрова, редактора «Седьмой тетради» журнала «Нева». Друзья много говорили о псковских писательских делах. Золотцев, обладавший редким актерским даром, потрясающе и смешно импровизировал, изображая местных персонажей. На этой встрече было решено опубликовать его эссе в «Неве», и позже Анатолий Петров напечатал его большую работу о Дилане Томасе.
Их последняя встреча с Валерием Мухиным произошла случайно в самом конце января 2008 года у почтового отделения на улице Коммунальной. Поэт выглядел радостным и почти счастливым — он шел получать свою самую первую в жизни пенсию, оформлением которой занималась Анна. Золотцев улыбался и шутил, радуясь событию. На дворе стоял легкий январский морозец, а до трагической развязки оставалось всего несколько дней.
В начале февраля писатель тяжело заболел пневмонией, которая спровоцировала обширный инфаркт. Станислав Александрович скончался в Москве 4 февраля 2008 года. Согласно завещанию, его похоронили в Пскове на кладбище Орлецы‑2.
В 2012 году решением Псковской городской Думы имя Станислава Золотцева было присвоено городской библиотеке духовного развития «Родник».
...дай Бог из нас однажды хоть кому-то сказать, взглянув на прошлое своё, – Мы были современниками Смуты, И мы спасли Россию от неё…
В истории псковской литературы поэтесса и редактор Светлана Васильевна Молева осталась автором глубокого лирического дарования и бескомпромиссного характера. Профессиональная требовательность сочеталась в её судьбе со строгой верностью традициям консервативно-патриотической мысли, развитым филологическим чутьём и бережным отношением к русскому слову..
Родилась Светлана Васильевна 7 ноября 1946 года в посёлке Чихачёво Ашевского (ныне Бежаницкого) района Псковской области в семье партийного работника и фельдшера. Важную роль в формировании её характера сыграли дед — кавалер Георгиевского креста — и глубоко верующая бабушка, передавшие внучке интуитивное понимание народного духа. Самая первая публикация стихотворений семнадцатилетней Светланы состоялась в 1963 году на страницах псковской газеты «Молодой ленинец». В 1965 году она поступила на заочное отделение Литературного института имени А. М. Горького в Москве. Студенческие годы были озарены её творческим содружеством с Александром Вампиловым, Юрием Кузнецовым и Николаем Рубцовым. Благодаря поддержке псковских поэтов Игоря Григорьева, Льва Малякова и редактора Бориса Друяна в 1967 году в издательстве «Лениздат» вышел её дебютный поэтический сборник «Подснежники».
В конце 1960‑х годов жизнь Молевой была неразрывно связана с Псковом и известным поэтом Игорем Григорьевым, соратницей и женой которого она стала. Это был союз уже зрелого мастера и молодой, только распускающейся поэтической души. Григорьев стал для неё главным наставником. Молева вспоминала его строгие уроки: «Он много лет назад сам учил меня знать цену слову: „В строке не может быть проходных, случайных, необязательных слов. Ты должна забивать их туго, как патроны в обойму…“». Жить с Григорьевым юной девушке было непросто: «„Кручёный, верчёный“ (как он подсмеивался сам), всем неудобный… он время от времени прорывался и уходил, оставляя всех. Скорее всего, не удастся даже последовательно выстроить биографию, разбросанную по всей стране, и на долю его биографов… выпадет нелёгкий труд. Жестокая дорога поэзии стремительно пронесла его мимо нас».
Несмотря на глубокие чувства, удержать её рядом Григорьев не мог — сказывалась 23-летняя разница в возрасте, а молодой поэтессе требовалась творческая свобода для продолжения учёбы. Однако они навсегда остались близкими друзьями. В 1967 году Молева переехала в Ленинград, где до 1990 года проработала ведущим редактором в издательстве «Лениздат». В 1976 году её приняли в Союз писателей СССР, и в том же году она стала лауреатом Второго смотра творчества «Молодость. Мастерство. Современность». На её стихи писали песни С. Смирнов, Р. Нурмухамедова, В. Царёва, В. Фёдоров, а композитор Юрий Корнаков в 1975 году создал вокальный цикл «Берегите тепло». Редакторская деятельность была для Молевой не менее важным делом, чем поэзия: она поддержала многих авторов чуткостью своего сердца, выступив, в частности, редактором двух знаковых книг Александра Гусева «Измерения» (1990) и «При свете памяти» (1994). К собственной лирике относилась скромно, выпустив за ленинградский период книги «Сто дней весны» и «Ожидание встречи».
В 1988 году Светлана Молева вместе со своим вторым супругом, прозаиком и редактором Михаилом Устиновым, вернулась в Псков. Для неё это было обретением заново давно утраченного мира: псковской старины, любимой реки Великой и старых друзей — Елены Морозкиной, Саши Гусева, Льва Малякова. Переломные 1990‑е годы супруги встретили созданием независимого книжного издательства «Отчина», выпустившего вопреки экономическому кризису более тридцати книг местных авторов. Были и частые совместные выступления на площадках города (в школах, библиотеках и крупном книжном магазине на Рижском проспекте) в неизменном составе: И. Григорьев, С. Молева, Л. Маляков, А. Гусев, В. Мухин. Литераторы читали стихи, а псковичи охотно раскупали их книги.
В 1995 году именно Светлана Васильевна давала Валерию Мухину рекомендацию для вступления в Союз писателей, в шутку отметив, что за одно только её любимое стихотворение «Старанья» она бы безоговокочно подписала этот документ. А в 1997 году поэтесса подарила Мухину свою исследовательскую книгу «Речь». Когда поэт посетовал, что из-за научной прозы она совсем перестанет писать стихи, Молева на полном серьёзе ответила: «Ты знаешь, я действительно переросла свои стихи. Я теперь изучаю природу слова. Природу русского слова. И вместе с этим древнейшую историю русского народа». По замечанию писателя Владимира Личутина, язык рассматривался ею как ключ к тайнам веры, и Молева задавалась вопросами: откуда явился русский народ, в чём таится его могущество, истоки его величия и нестяжательности. Результаты этих многолетних поисков и расшифровки Перуджианского камня легли в основу книги «Единородное слово» (Псков, 2000). Академическая наука относится к подобным переводам этрусских текстов как к жанру любительской лингвистики, но сама автор воспринимала этот труд как опыт интуитивного постижения древних тайн веры.
В 2002 году Молева выпустила поэтическую книгу «Забытые песни», где лирическая просветлённость прежних лет сменилась интонациями тихой скорби и плача по обнищавшей и разорённой Руси:
Эти северные лица
Уходящее тепло…
На Руси легко молиться,
Только выжить тяжело.
Жизнь Светланы Васильевны не была радужной: превратности судьбы, больные родители, воспитание дочери Лады и двоих внучек — всё это легло на хрупкие женские плечи. В 2002 году, столкнувшись с тяжёлым онкологическим заболеванием, она спешно вернулась в Санкт-Петербург ради лечения.
Светлана Васильевна Молева скончалась 8 февраля 2005 года в возрасте 59 лет. Исполняя последнюю волю поэтессы, её похоронили в любимом Пскове на старинном Мироносицком кладбище. В 2011 году в псковском издательстве «ЛОГОС» стараниями Михаила Устинова вышел сборник её избранных стихотворений и воспоминаний «Дальний свет», сберёгший произведения из её авторского архива. Её поэтическая суть осталась удивительно чистой, а строки о войне до сих пор отзываются пронзительной болью:
Я думала, что ты давно Погребена в земле сыпучей… И вдруг смотрю: Окружено Строенье проволокой колючей! Трава цветами тяжела. И леса мудрое соседство… А ты? Ты всё ещё жива, Жива – мой ржавый спутник детства! Я помню боль колючих жал И помню вдовьи разговоры: Тогда ещё никто забором Свои дома не окружал. Тебя тащить с передовой Ничья рука не подымалась… Я думала, ты там осталась, Где отгремел последний бой. …В траншеях поднята трава. И слава мёртвых не разбудит. Их нет, и скоро вдов не будет, А ты, проклятая, жива!
Журналист, энциклопедист, лингвист и краевед Валентин Павлович Краснопевцев оставил заметный след в культурной жизни Псковщины. Коллеги и читатели называли его «радужным человеком» — не только за неиссякаемое жизнелюбие, но и благодаря его главному фундаментальному труду — многотомной научно-популярной энциклопедии «Радуга небесная и земная».
Родился Валентин Павлович 20 октября 1933 года в Великих Луках в рабочей семье. В годы Великой Отечественной войны находился в эвакуации, вернувшись на пепелище родного города в 1944 году. Семья, где отец стал инвалидом фронта, жила бедно, однако Валентин обнаруживал феноменальную тягу к знаниям: самостоятельно освоил латынь, французский и итальянский языки, школу окончил с отличием и ещё в юности выпускал рукописный литературный журнал.
В 1951 году Краснопевцев поступил на отделение журналистики Ленинградского государственного университета, которое окончил в 1956‑м. Вернувшись на Псковскую землю, он работал в газетах Торопца, в редакции областной молодёжной газеты «Молодой ленинец» и в «Псковской правде». Журналистике были отданы долгие годы, после чего начался большой период его работы редактором Псковского отделения издательства «Лениздат». Через его руки и строгий редакторский контроль прошли сотни книг местных авторов.
В 1970–1980‑е годы Краснопевцев приобрёл всесоюзную известность. Его книги, посвящённые природе и истории языка — «Как животные служат людям», «Человек дарует имя», «Чайки на пьедестале» — выходили многотысячными тиражами, от 25 до 50 тысяч экземпляров, и мгновенно исчезали с прилавков. Ему писали со всех концов страны дети и учёные. Знаменитый журналист Василий Песков известил тогда читателей через «Комсомольскую правду»: «Мой друг, псковитянин Валентин Павлович Краснопевцев, взялся за интересное дело – докопаться до корней и истоков названий животных. Я прочитал книжку „Человек дарует имя“, из которой, как из булки, наковырял изюма… Интересное это дело – узнавать, кто есть кто и откуда пошёл».
Обладая широким кругом интересов, в соавторстве и лично Краснопевцев опубликовал ряд документально-исторических трудов, включая повесть «Крепость на Ловати». По-настоящему глубоким исследованием стала его лингвистическая книга «Поговорим по-русски», получившая высокие оценки в академической среде. В Объединении псковских писателей Краснопевцев был всеобщим любимцем, к которому обращались по любому спорному вопросу, связанному с русским языком. Он выступал неофициальным консультантом и корректором большинства местных изданий; именно ему поэт Игорь Григорьев неизменно отдавал на окончательную правку рукописи всех своих последних стихотворных сборников.
По воспоминаниям поэта Валерия Мухина, в повседневной жизни Валентин Павлович оставался скромным, простым и невысоким человеком. Его добродушная улыбка располагала к общению, а мягкий, бархатный голос притягивал собеседников: «Речь у него была всегда правильная, неторопливая и вдумчивая. Особенно это было заметно, когда он выступал перед аудиторией. Он не мог говорить громко, и мы — коллеги — ему часто напоминали: „погромче, погромче…“. Но, удивительное дело, как только он начинал говорить — любая аудитория сразу смолкала и, казалось, старалась не пропустить ни одного слова из сказанного им. Сидела затаив дыхание. И в этом была сокрыта какая-то тайна».
В 1990‑е годы писатель столкнулся с затяжным издательским кризисом, когда из-за нехватки денег в типографиях в его домашнем архиве осело около полутора десятков неопубликованных рукописей. Несмотря на это, он продолжал ежедневно работать за пишущей машинкой, методично оттачивая тексты. Издаваться для него никогда не было самоцелью — важен был сам процесс работы, бывший для него надёжным жизненным якорем.
Валерий Мухин в очерке о своём друге Краснопевцеве писал, что у Валентина был собственный рецепт молодости, основанный на уверенности, что его книги нужны людям, что в жизни нужно чаще прощать, а в быту — обходиться малым. Краснопевцев считал, что не следует слишком прислушиваться к организму в поисках болезней, поэтому от него никто и никогда не слышал жалоб на здоровье. Он чаще смотрел на небо, чем под ноги, стремясь духовно сливаться с природой и дышать так, как умеют это делать полевой цветок или ребёнок. Глядя на его худую, скромную фигуру, коллеги иногда шутили, что писатель питается исключительно святым духом или уже полученным признанием. «Ну, насчёт духа святого ты прав — пока пенсии-то дождёшься, — с улыбкой отвечал Валентин Павлович. — Ну а признание на хлеб, как говорится, не намажешь…» В конце жизни Краснопевцев был принят в Союз писателей России.
Валентина Павловича не стало 8 августа 2003 года в Пскове. Издание его многотомного творческого наследия продолжил сын Игорь. Сам же писатель, глубоко чувствовавший поэтическое слово, никогда не забывал пережитое в детстве военное время. В своих стихах он признавался, что ночами его по-прежнему изводят фронтовые сны, но утро всегда приносило понимание главного долга:
Сны взрываются, начинённые, В дрожь бросают фугасные сны: Над просторами опалёнными Снова чёрное небо войны. Небо страшное, глухо-беззвёздное. И земля – не пух, а гранит. И дыхание смерти морозное Душу заново леденит. Безымянной речушки излучина, Изувеченные сады, И опять пустота дремучая, И опять: «Сестричка, воды-ы…» В снах годами ничто не исправлено, Ни полслова и ни запятой… Поднимайся! Утри испарину – Время день начинать трудовой.
