В отечественной литературе рубежа XX и XXI веков Валентин Яковлевич Курбатов занимал особое место. Он не был критиком или литературоведом в сухом, академическом понимании. Для многих современников Курбатов оставался хранителем традиций русского слова и человеком глубокой внутренней культуры. Его разборы чужих текстов и статьи о литературе всегда перерастали в серьёзный философский разговор о судьбе страны.
Валентин Яковлевич Курбатов родился 29 сентября 1939 года в селе Старый Салаван Ульяновской области — в железнодорожной сторожке, где отец служил путевым обходчиком. Сам Курбатов любил рассказывать об этом дне с неизменной улыбкой: «Мама никак не могла разродиться, в голос кричала. Ей вторила из-за загородки наша коза, которая тоже ждала пополнения. За окном шёл холодный проливной дождь, в сторожке дуло, отец был на обходе. Одуревшая от усталости акушерка металась от матери к козе и со слезами просила: „Миленькие, рожайте, миленькие, рожайте“. Тут хлопнула дверь, и появился отец — с мокрого плаща текла вода. Увидев этот хаос, он во всю силу гаркнул: „Это что ещё за бабьи вопли, а ну, цыц!“ От его громогласного крика в то же мгновение всё и случилось. И я появился на свет, и козлёнок».
О детстве он вспоминал и с другой, тихой интонацией: «Жил… при постоянно теплящейся в углу лампадке. Читать учился по церковной Псалтыри и Часослову». Это раннее знакомство с молитвенным словом станет одним из двух главных стержней всей его жизни.
Война разрушила едва налаженный быт: отца мобилизовали в трудовую армию на Урал, матери пришлось одной нести обязанности путевого обходчика. После победы семья соединилась в Пермской области, в рабочем городе Чусовом — том самом, который позже прославит в своей прозе Виктор Астафьев. Окончив школу, Курбатов не поехал в столицу, а остался работать столяром на местном комбинате: ранний физический труд навсегда избавил его от какого-либо снобизма и дал глубокое, не книжное понимание народной жизни. «Бедные дети столичных окраин и малых городов, — писал он позже о своём поколении, — мы думали взять культуру штурмом, догнать великую традицию нетерпеливым схватыванием всего понемногу…»
В 1959 году его призвали в армию. Служба на Северном флоте стала настоящей академией взросления: в океанских походах он был радиотелеграфистом, а главной отдушиной для него стала должность библиотекаря флотилии — именно там, среди холодного Баренцева моря и строгой дисциплины, окончательно сложился его уникальный читательский вкус.
Псков вошёл в его жизнь в 1962 году и остался в ней навсегда. В Троицком соборе он вновь, уже взрослым человеком, начал читать Псалтырь — и не расставался с этой привычкой до конца жизни. Путь к литературе начинался с самых низов: демобилизованный моряк таскал тюки на чулочной фабрике, затем устроился корректором в районную газету «Ленинская искра». Вскоре природное чутьё к слову пробило себе дорогу — его пригласили литературным сотрудником в «Молодой ленинец».
В редакции «Молодого ленинца», по воспоминаниям псковского писателя Владимира Клевцова, тогда «царил дух свободы и равенства: все говорили друг другу „ты“, устраивали посиделки, рассказывали политические анекдоты, писали, насколько возможно, смело и раскованно». Газета выделила сотрудникам ведомственную квартиру, где по-холостяцки жили двое друзей — Курбатов и Сергей Мельников. Часто к ним заглядывал великолукский прозаик Николай Новиков, со смехом каявшийся позже: «Валя с Серёжей с нетерпением ждали моего приезда, потому что к ним двоим добавлялся третий, а там, где трое, само собой без застолья не обойтись».
Стремясь получить гуманитарное образование, Курбатов поступил на киноведческий факультет ВГИКа и в 1972 году окончил его с отличием. Но яркий мир кинематографа не смог затмить главную, всепоглощающую страсть — большую русскую литературу. В 1977 году в Москве вышла его первая крупная книга, «Виктор Астафьев: Литературный портрет». Годом позже Курбатова приняли в Союз писателей СССР, где он вскоре стал членом советов по критике «большого» и «малого» союзов.
Огромное влияние на молодого критика оказал писатель Юрий Куранов, перебравшийся в Псков в конце шестидесятых. Курбатов встречал его на вокзале и с ходу огорошил признанием: «Я читаю только двух современных писателей, двух Юриев — Казакова и Куранова». И тут же полушутя попросил разрешения донести писателя до дома на руках. Куранов позже любил вспоминать эту «нагловатую» напористость молодого человека, но быстро понял, насколько тот на самом деле глубок, образован и предан слову.
Летом Куранов уезжал на творческую дачу в село Глубокое Опочецкого района. Туда же перебирался и Курбатов с супругой — они селились в старенькой, заросшей кустарником баньке. По воспоминаниям друзей, Валентин Яковлевич спозаранку купался в озере, но тут же спешил к столу, неизменно повторяя: «Надо работать. На сухую корочку зарабатывать».
В последующее десятилетие он подступил к главному труду своего времени — жизнеописанию Михаила Пришвина. Работа шла тяжело: автор мучительно разрывался между повседневным журнальным заработком и большим исследованием. И всё же в 1986 году увидела свет фундаментальная монография «Михаил Пришвин. Жизнеописание идеи», а годом позже — книга о Евгении Широкове («Портрет на фоне портрета»). Закрепились за Курбатовым и постоянные должности в издательском мире: он входил в редколлегии журналов «Литературная учёба», «День и ночь», «Дружба народов», «Роман-газета».
По воспоминаниям Владимира Клевцова, Валентин Яковлевич творил исключительно в больших амбарных книгах в картонном переплёте, с разграфлёнными страницами из грубой серой бумаги. «Я в амбарных книгах пишу, — объяснял он. — Очень удобно. И никакого вороха бумаг». Сам творческий процесс подчинялся строгому ритуалу: критик открывал чистый разворот и мысленно делил пространство на две части. На левую половину он заносил предварительные наброски, цитаты и хаотичные мысли. Когда этот черновик обретал цельность, окончательный, отточенный текст бережно переносился на правый лист.
Уникальной страницей биографии Курбатова стало его эпистолярное наследие. Многолетняя переписка с Виктором Астафьевым, изданная позже отдельным увесистым томом «Крест бесконечный», стала подлинным памятником русской мысли ХХ века. Курбатов был знаком почти со всеми крупными писателями-современниками, но именно для Астафьева он стал самым глубоким исследователем и, по сути, биографом.
Авторитет Курбатова в литературном мире во многом держался на его статусе близкого друга и толкователя «генералов» деревенской прозы — Астафьева, Распутина, Белова. Его дружба с Распутиным длилась тридцать лет. Эти союзы были глубоко органичными: лидеры «деревенской прозы» обрели в лице Курбатова вдумчивого и преданного интерпретатора, а сам Валентин Яковлевич стал главным голосом провинциальной России.
При всей своей искренности к почвенной, народной России, Курбатов оставался человеком сложным и противоречивым. Он умел ценить поддержку состоятельных людей — будь то сибирский меценат Аркадий Елфимов, председатель фонда «Возрождение Тобольска», или другие благотворители, помогавшие ему издавать книги. В его отношении к сильным мира сего всегда сквозила характерная двойственность. В одном из писем Елфимову, делясь впечатлениями о визите президента в Псков, Курбатов мимоходом замечает: «Когда все уехали, прислал телеграмму Вован Путин — она была скучна и дежурна». В этой короткой фразе парадоксально уживались и скрытая гордость вниманием первого лица государства, и чисто интеллигентское пренебрежение к казённому формализму.
При этом Курбатов никогда не был «придворным» критиком. Как свидетельствует председатель Псковского отделения Союза писателей России Игорь Смолькин (Изборцев), «во время одной из публичных встреч с Президентом он без оглядки вступил в спор с Главой Государства. Надо было видеть вытянутые лица присутствовавших при этом чиновников». Эта прямота обходилась недёшево. Отношения с региональной культурной иерархией оставались напряжёнными до конца. Характерная деталь: на погребение Курбатова не приехала съёмочная группа регионального телевидения — Смолькин прямо спрашивал тогда: «Времени не хватило? Денег? Бензина? Или воли руководства?»
Ещё одну интригующую грань его натуры приоткрывают те же воспоминания Смолькина. По его словам, Валентин Яковлевич любил повторять: лучший экспромт — это отрепетированный экспромт. Курбатов мог подолгу стоять перед зеркалом, выстраивая интонацию будущей речи: выверял, где сделать гроссмейстерскую паузу, а где вставить взволнованное придыхание. Те, кто слушал его выступления годами, порой узнавали в них одни и те же, отточенные до блеска фразы с неизменным эмоциональным рисунком. Блестящий оратор был прежде всего великим артистом, для которого любая сцена — будь то академическая трибуна или разговор на писательской кухне — требовала режиссуры. При этом сам Валентин Яковлевич своего актёрства немного стеснялся: когда журналисты восхищались его врождённым красноречием, он испуганно защищался: «Простите, это тяжело слышать. Можно подумать, что я тщательно готовился…» — словно боялся, что публика разгадает его секрет и сочтёт искренность безупречно исполненной ролью.
Было бы несправедливо думать, будто Курбатов интересовался исключительно широко известными именами. В начале восьмидесятых, едва прочитав стихи школьницы из Бежаниц Елены Глибиной, он только о ней и говорил — и на официальных собраниях, и в частных беседах. С таким же восторгом он приветствовал появление Елены Родченковой из Новоржева. В разные годы горячо поддерживал поэтов Игоря Кононова и Артёма Тасалова, благословил литературный дебют Игоря Смолькина, ценил самобытную прозу Сергея Панкратова.
Однако за этой доброжелательностью никогда не скрывалось соглашательское комплиментарство. В оценке творчества коллег Курбатов оставался честен и прям: хвалил лишь то, во что верил сам, а в критике бывал беспощаден. Когда молодой псковский поэт Всеволод Рожнятовский попросил Клевцова показать свои стихи мэтру, вердикт был суров: «Обычная по нынешним временам „комсомольская“ поэзия. В Москве таких поэтов тысяча». Начинающий автор был растерян и обижен. Но, возможно, именно этот урок заставил его работать над собой серьёзнее: позже Рожнятовский защитил диссертацию, написал фундаментальный труд по псковской архитектуре и до конца дней не оставлял поэзию.
В вопросах литературы Курбатов оставался предельно избирателен, что порой вызывало обиду у его коллег по цеху. Известный псковский писатель Александр Бологов не раз сетовал на то, что Валентин Яковлевич почти не писал о местных авторах. Филолог Татьяна Рыжова на Курбатовских встречах 2026 года приводила характерный эпизод из воспоминаний поэта Валерия Мухина. На просьбу написать о могучей кучке псковской поэзии Курбатов тогда ответил жестко и прямо: «Во-первых, я их плохо знал, во-вторых, мне есть о ком писать – это Пушкин, Виктор Астафьев, Валентин Распутин и т.д. А ты их знал очень хорошо, вот и пиши, а то уйдёшь ты, и исчезнет память о них, а этого допустить нельзя».
В этой позиции современники нередко усматривали определенный творческий снобизм. Однако для самого Курбатова это было скорее жестким осознанием собственной миссии. Он сознательно берег силы для работы с титанами русской мысли, хотя для литераторов высшего порядка, оставивших глубокий след в истории края, он делал исключение. Страстно и много Курбатов писал о хранителе Пушкинского Михайловского Семёне Гейченко и о создателе уникального музея в Борках Иване Васильеве, которых критик без колебаний ставил в один ряд с крупнейшими именами России.
И всё же за этой суровостью скрывалось иное, тихое измерение его жизни. По свидетельству Игоря Смолькина, Валентин Яковлевич не замыкался в одиночестве: часто после писательских собраний он с друзьями — самим Смолькиным, Владимиром Клевцовым, Олегом Калкиным, Сергеем Панкратовым, Игорем Исаевым — уходил на заветное местечко на реке Пскове, которое они ласково прозвали «Камушками». «Под ногами плескалась вода древней Псковы, за спиной вдали на горке золотились в лучах заката кресты Димитриевского кладбищенского храма, а у сидящих на прибрежных камнях писателей, подобно потоку воды, струился неторопливый разговор о литературе, о жизни, о России… Сдвигались, расплескивая вино, пластмассовые стаканчики. Пили „за здравие“ и „за упокой“, говорили о вечности, а она уж проглядывала между плывущих по небу облаков и звала к себе, тихо нашептывая: „Скоро, скоро, скоро…“».
Огромную роль в формировании ценностного стержня Курбатова сыграл Псково-Печерский монастырь. Здесь критик долгие годы находился в теснейшем общении с одним из самых почитаемых русских старцев — архимандритом Иоанном (Крестьянкиным). Полное воцерковление произошло на рубеже семидесятых и восьмидесятых. Однажды, сидя с другом на кухне, Курбатов вдруг принёс из комнаты молитвослов, прочитал вслух икос из Акафиста Пресвятой Богородице и замер: «Какая красота, ты слышишь? Это же небесное».
Внешне Валентин Яковлевич был узнаваем издалека. Он стригся «под горшок» и носил тёмный, наглухо застёгнутый китель без воротника, который делал его похожим на интеллигента чеховских времён. При этом Курбатов оставался рослым, крепким мужчиной — сказывалась флотская юность. Клевцов обращал внимание на его руки: «Пальцы на руках на вид были очень крепкие, мускулистые, цепкие. Трудно было поверить, что такой рукой только пишут. Это была рука рабочего человека, только ухоженная».
При разговоре Валентин Яковлевич обычно слегка сутулился и склонял к собеседнику голову. Он приближался мягкой, чуть крадущейся походкой, уже издали начиная улыбаться, готовый сказать что-нибудь ободряющее или, напротив, тонко-ироничное. Каждодневный график мастера поражал. «Мало сказать, что Курбатов был человеком занятым, — пишет Клевцов. — Он был словно надолго заведённый часовой механизм, никогда не дающий сбоя». В его псковскую квартиру непрерывным потоком шли люди — и местные, и приезжие со всей страны. Гостей Валентин Яковлевич обычно усаживал на диванчик, а сам устраивался за столом у окна. Разговоры с ним превращались в настоящие устные спектакли — блестящие по форме, полные страсти, юмора или трагизма. И когда такой импровизированный рассказ достигал своего пика, Курбатов, повинуясь артистическому импульсу, вставал и завершал свою речь уже стоя.
Для самого Пскова Курбатов стал настоящим ангелом-хранителем и нерушимым щитом. Когда бюрократическое равнодушие или алчность застройщиков угрожали историческому облику древнего города, мягкий интеллигент превращался в непреклонного воина. Он публично воевал за спасение псковских храмов, добивался реставрации гибнущих купеческих палат, взывая к совести чиновников с высоких трибун.
Государственный и общественный авторитет Курбатова на протяжении десятилетий оставался непререкаемым. Он входил в жюри главной национальной литературной премии «Ясная Поляна», заседал в Общественной палате РФ, был членом Президентского Совета по культуре. При этом Валентин Яковлевич никогда не искал личной выгоды и остро переживал общий упадок культуры. Владимир Клевцов вспоминал его рассказ о напечатанном в одном из «толстых» журналов труде: «Заказали они мне срочный большой материал. Я забросил дела, месяца два писал не отрываясь. Когда опубликовали, прислали гонорар — сто рублей. Звоню им, говорю: знаю, что у журнала денег нет, но лучше бы совсем не заплатили. Я бы понял. А так и себя, и меня оскорбили».
Главной наградой для него оставалось признание коллег. Курбатов был лауреатом Всероссийских премий имени Л. Н. Толстого и М. Горького, Новой Пушкинской премии, Патриаршей литературной премии, православной премии имени Александра Невского, ряда премий Администрации Псковской области. В 2020 году его многолетнее служение отечественной культуре было увенчано Государственной премией Российской Федерации. В интервью он признавался, что искренне смущён этим событием, ведь до него лауреатами становились те, кого он считал своими учителями: Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Василий Белов, композитор Георгий Свиридов. Позже Святейший Патриарх Кирилл скажет о нём: «Прекрасный прозаик и один из лучших литературных критиков России… своим творчеством и самим образом жизни словно соединял прошлое с современностью».
Своему любимому Пскову писатель оставил поистине царский подарок, передав Областной универсальной научной библиотеке около трёх тысяч редких книг из личного собрания. Сегодня Псковская областная библиотека носит имя Курбатова, а в её стенах открыт мемориальный кабинет, хранящий дух своего дарителя.
Финал земного пути этого удивительного человека был исполнен пронзительной, почти мистической чистоты. 6 марта 2021 года, во Вселенскую Родительскую субботу, он отстоял заупокойную литургию в храме и причастился. Выйдя со службы, Валентин Яковлевич зашёл в лавку и купил букет весенних тюльпанов для любимой жены Инны Фёдоровны. Но принести их домой не успел — прямо на мартовской псковской улице его сердце остановилось.
Всю ночь над телом читали Псалтырь. Похороны состоялись 10 марта на некрополе «Орлецы» — том самом, к крестам Димитриевского храма над рекой Псковой Курбатов с друзьями не раз поднимал глаза на «Камушках», говоря о вечности. По словам Смолькина, «наступил десятый день весны, но февраль вернулся и накрыл белым снежным саваном Псков и его окрестности». Россия провожала мастера слова в настоящий зимний полдень.
