Судьба Александра Ивановича Гусева оказалась трагической и одновременно светлой. Обладая редкой музыкальной чуткостью к слову, поэт пронёс через десятилетия тяжёлой болезни исключительную скромность и верность традициям русской философской лирики.
Родился он 11 февраля 1939 года в деревне Шемякино Порховского района Псковской области. «Рождённый в феврале, когда метели / За окнами, как плакальщицы, пели», — напишет он позже о своём появлении на свет. Его детство пришлось на годы войны. В 1958 году Гусев окончил Ленинградский радиотехникум, после чего был призван в армию. Службу он проходил под Братском, близ Анзебы, в специальном испытательном батальоне на территории бывшего лагеря Капустин Яр. Все шестьдесят молодых солдат батальона обслуживали ракеты с ядерным топливом и получили тяжёлые дозы радиации. Сослуживцы Гусева начали умирать уже через год после демобилизации. Сам Александр Иванович выжил, но последствия недуга навсегда подорвали его здоровье. Взяв с солдата подписку о неразглашении военной тайны, страна приказала ему молчать, и двадцать пять лет поэт нёс эту боль в абсолютном секрете.
Мне было сказано: «Молчи!» –
И я молчал — в своей ночи.
И в вашей …
И стал молчащим камнем, словом
Разъятым… Сам себе — как тать.
Обожжены огнем свинцовым
Уста, и намертво печать
Скрепила их…
Свои «Упразднённые стихи» о пережитом кошмаре полигона он долгие годы писал в стол. Лишь в 1996 году в сборнике «Если приду» поэт впервые открыто заговорил об этом: «Ау, страна, / Не родина — страна, все сроки / Мои прошли, моя ль вина, / Коль жив я до сих пор?..»
Вернувшись в Псков, Гусев трудился на рядовых должностях, где хватало сил: работал на заводе радиодеталей (1962–1972), в Псковском музее-заповеднике (1971–1977) и хранителем в Псковской областной научной библиотеке (1978–1989). В 1971 году он заочно окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Первое публичное признание пришло к нему в начале 1970‑х годов в Москве, на ВДНХ, где во время Дней культуры Псковщины он читал с эстрады свои стихи:
Я оттуда, где речка Пскова
Ткёт туманов шелка над водою
И луна — золотою скобою,
И в скобарских глазах — синева.
Где берёзы под звон тишины,
Подобрав осторожно подолы,
Словно в синие, вольные волны,
Входят робко в глубокие льны…
В последующие годы вышли его книги «Земле кланяюсь», «При свете памяти», «Измерения», «Если приду» и итоговое «Колесо бытия». Творчество Гусева высоко ценили современники: доктор филологических наук Евгений Маймин считал его одним из лучших поэтов эпохи, а критик Николай Доризо отмечал, что перед читателем стоит мастер подлинно историко-философского плана. Сам поэт формулировал кредо лаконично: «В поэзии ценю русскую традицию, главное — внутреннюю жизнь стиха». Поэт близко дружил с Игорем Григорьевым, в чьём доме часто собирались псковские авторы. Для молодых литераторов, включая поэта Валерия Мухина, Гусев стал строгим, педантичным наставником и редактором, оберегавшим индивидуальность каждого автора.
Из-за прогрессирующей болезни и нежелания обременять кого-то своими нуждами Гусев так и не обзавёлся семьёй и сознательно выбрал уединение. Его одиночество в пустой квартире делили коты-бомжи, для которых всегда была открыта дверь балкона, и бесчисленные книги — Александр Иванович собрал, возможно, самую большую личную библиотеку в городе. Он держался только благодаря глубокой вере и молитвам:
Кто же я, отзвук какого страданья,
И на каком говорю языке?
Ни у кого не ищу пониманья,
Путник — с горящей свечою в руке.
Александра Ивановича Гусева не стало 20 октября 2001 года в Пскове. Он умер в окружении своих книг, успев перед смертью исповедаться и причаститься. Поэт похоронен на городском кладбище Орлецы‑1, где позже соратники по перу установили памятный крест. В 2007 году стараниями Риммы Антиповой вышло итоговое издание его стихов — двухтомник с символичным названием «Боль, переплавленная в мудрость». В 2012 году на фасаде Псковской областной научной библиотеки была открыта мемориальная доска в память о поэте, честно и до конца сгоравшем ради своего призвания:
Меня ещё не было, нет, И, может быть, вовсе не будет? Пусть ждущий меня не осудит За мой исчезающий свет. Механика эта проста: Держу я звезду на ладони, Но с места не тронутся кони – Отчаянны эти места. Я сам слышал гибельный гул. И сам, ни о чём не жалея, Из огненных чаш Водолея Смертельного яда глотнул. Ну что ж вы, мои феврали, Метельные белые кони, Держу я звезду на ладони – Дар неба для милой Земли. Иного судьба не дала. Спасительных слов мне не надо. Над безднами рая и ада Гореть и сгорать мне – дотла.
