Недав­но ради чисто­го любо­пыт­ства я решил про­ве­рить через попу­ляр­ный ней­ро­се­те­вой детек­тор «Гига­чек» неболь­шой отры­вок соб­ствен­ной про­зы — все­го один абзац, напи­сан­ный от руки, без еди­ной под­сказ­ки со сто­ро­ны алго­рит­мов…


Когда в раз­го­во­ре о новой кни­ге зву­чит фра­за «здесь исполь­зо­вал­ся искус­ствен­ный интел­лект», собе­сед­ник почти все­гда насто­ра­жи­ва­ет­ся. В мас­со­вом созна­нии живёт кар­тин­ка: автор нажи­ма­ет одну кноп­ку, без­душ­ная маши­на за десять секунд выда­ёт гото­вый роман, а чело­век про­сто ста­вит на облож­ке свою фами­лию.

Это предубеж­де­ние понят­но. Лите­ра­ту­ра для нас — раз­го­вор по душам. Когда мы чита­ем о чужой боли, поте­рях, люб­ви или подви­ге, нам важ­но знать, что за эти­ми стро­ка­ми сто­ит живой чело­век, кото­рый это пере­жил, выстра­дал или хотя бы по-насто­я­ще­му про­чув­ство­вал. Нико­му не хочет­ся обма­нуть­ся и обна­ру­жить, что слё­зы у него вызва­ла ста­ти­сти­че­ская модель, уга­ды­ва­ю­щая сле­ду­ю­щее сло­во по веро­ят­но­сти.

Но реаль­ная рабо­та совре­мен­но­го авто­ра с ней­ро­се­тя­ми выгля­дит совсем не так, как её рису­ют скеп­ти­ки. Это не заме­на писа­те­ля, а появ­ле­ние у него цело­го шта­та неви­ди­мых, неве­ро­ят­но тер­пе­ли­вых асси­стен­тов.

Попро­буй­те пред­ста­вить, что зна­чит сего­дня под­го­то­вить кра­е­вед­че­скую анто­ло­гию или био­гра­фи­че­ский сбор­ник. Это тыся­чи раз­роз­нен­ных доку­мен­тов: выцвет­шие газет­ные вырез­ки сто­лет­ней дав­но­сти, нераз­бор­чи­вые почер­ки в архив­ных пап­ках, про­ти­во­ре­чи­вые даты в вос­по­ми­на­ни­ях совре­мен­ни­ков, поца­ра­пан­ные, мут­ные фото­гра­фии, на кото­рых едва уга­ды­ва­ют­ся чер­ты лица. Рань­ше на то, что­бы про­сто рас­шиф­ро­вать, сопо­ста­вить и очи­стить этот мас­сив, ухо­ди­ли годы рутин­но­го, изма­ты­ва­ю­ще­го тру­да.

Сего­дня алго­ритм за счи­тан­ные мину­ты помо­га­ет рас­по­знать ста­рый шрифт, све­сти воеди­но десят­ки био­гра­фи­че­ских спра­вок, най­ти несты­ков­ку в датах или убрать тре­щи­ны и пыль со ста­рин­но­го сним­ка, вер­нув чита­те­лю живой взгляд чело­ве­ка из про­шло­го века. Но он нико­гда не решит за авто­ра, о ком имен­но сто­ит рас­ска­зать. Он не поедет в архив, не пого­во­рит с род­ствен­ни­ка­ми поэта, не почув­ству­ет нерв эпо­хи и не возь­мёт на себя ответ­ствен­ность за прав­ду.

В худо­же­ствен­ной про­зе гра­ни­ца про­хо­дит ещё чёт­че. Ней­ро­сеть отлич­но уме­ет стро­ить грам­ма­ти­че­ски пра­виль­ные фра­зы, под­би­рать сино­ни­мы и сле­дить, что­бы герой в тре­тьей гла­ве не забыл о том, что слу­чи­лось в пер­вой. Она рабо­та­ет как стро­гий редак­тор и кор­рек­тор, кото­рый видит повто­ры, логи­че­ские про­ва­лы и штам­пы.

Но сама по себе маши­на пуста. У неё нет дет­ства, про­ве­дён­но­го на бере­гах реки, нет памя­ти о запа­хе осен­не­го дождя на ста­рых ули­цах род­но­го горо­да, нет лич­но­го опы­та потерь и надежд. Если оста­вить ней­ро­сеть одну, она напи­шет глад­кий, при­чё­сан­ный, но абсо­лют­но сте­риль­ный текст — кра­си­вый мане­кен, у кото­ро­го не бьёт­ся серд­це. Живым текст дела­ет толь­ко автор: его взгляд на мир, его нрав­ствен­ный выбор, его боль и уме­ние уви­деть в обыч­ном про­хо­жем судь­бу.

Исто­рия лите­ра­ту­ры зна­ет нема­ло спо­ров о новых инстру­мен­тах. Когда-то кон­сер­ва­то­ры мор­щи­лись при виде пишу­щей машин­ки, уве­ряя, что насто­я­щий слог рож­да­ет­ся толь­ко под скри­пу­чим гуси­ным пером. Потом спо­ри­ли о ком­пью­те­рах и тек­сто­вых редак­то­рах — мол, воз­мож­ность лег­ко сти­рать и пере­став­лять абза­цы уби­ва­ет цель­ность мыс­ли. Но вре­мя всё рас­ста­ви­ло по местам: инстру­мент не пишет кни­гу, её пишет чело­век.

Недав­но ради чисто­го любо­пыт­ства я решил про­ве­рить через попу­ляр­ный ней­ро­се­те­вой детек­тор «Гига­чек» неболь­шой отры­вок соб­ствен­ной про­зы — все­го один абзац, напи­сан­ный от руки, без еди­ной под­сказ­ки со сто­ро­ны алго­рит­мов.

При­во­жу нача­ло тек­ста:

В ста­ром кор­пу­се стро­и­тель­но­го тех­ни­ку­ма име­ни А. А. Разум­но­го вече­ра­ми ста­но­ви­лось тихо: опу­стев­шие кори­до­ры, ску­по осве­щен­ные дежур­ным све­том, отды­ха­ли от шум­ных и непо­сед­ли­вых сту­ден­тов. Вах­тер­ша баба Зоя хозяй­ствен­ной посту­пью дела­ла оче­ред­ной обход, дело­ви­то дёр­гая за руч­ки две­рей ауди­то­рий, потом уда­ля­лась в свою камор­ку испить чай­ку из паке­ти­ка, кото­рый «попля­сал», как гово­ри­ла она, толь­ко тре­тий раз.

Ответ про­грам­мы был кате­го­рич­ным: «Текст, ско­рее все­го, сге­не­ри­ро­ван искус­ствен­ным интел­лек­том».

Если бы этот вер­дикт вынес живой редак­тор, с ним мож­но было бы поспо­рить о рит­ме или эпи­те­тах. Но при­го­вор вынес­ла мате­ма­ти­ка. И в этой малень­кой быто­вой исто­рии скры­ва­ет­ся боль­шая про­бле­ма совре­мен­ной лите­ра­ту­ры, жур­на­ли­сти­ки и обра­зо­ва­ния: мы начи­на­ем дове­рять циф­ро­вым «детек­то­рам» боль­ше, чем соб­ствен­но­му вку­су и здра­во­му смыс­лу.

Поче­му так про­ис­хо­дит? Что­бы понять логи­ку маши­ны, нуж­но забыть о лите­ра­ту­ре и вспом­нить тео­рию веро­ят­но­стей. Ней­ро­се­те­вой детек­тор не уме­ет читать. Он не видит ни тёп­лой иро­нии, ни живой инто­на­ции, ни той самой дета­ли с чай­ным паке­ти­ком «тре­тье­го тан­ца», кото­рая сра­зу рису­ет перед гла­за­ми харак­тер пожи­лой жен­щи­ны и её скром­ный быт. Алго­ритм видит лишь цепоч­ку мате­ма­ти­че­ских сим­во­лов — токе­нов — и изме­ря­ет, насколь­ко пред­ска­зу­е­мо одно сло­во сле­ду­ет за дру­гим.

Для детек­то­ра, натре­ни­ро­ван­но­го на обры­воч­ных ком­мен­та­ри­ях из соц­се­тей, фору­мов и мес­сен­дже­ров, нор­мой чело­ве­че­ской речи посте­пен­но ста­но­вит­ся рва­ный, неряш­ли­вый интер­нет-син­так­сис с опе­чат­ка­ми. Сто­ит авто­ру напи­сать кра­си­вую, грам­ма­ти­че­ски пра­виль­ную фра­зу — и алго­ритм бьёт тре­во­гу: «Слиш­ком лите­ра­тур­но! Так люди не пишут, это маши­на!» Неуди­ви­тель­но, что при про­вер­ке через подоб­ные сер­ви­сы в «ней­ро­се­те­вом пла­ги­а­те» регу­ляр­но ули­ча­ют Чехо­ва, Буни­на и Пау­стов­ско­го.

В ито­ге скла­ды­ва­ет­ся пара­док­саль­ная ситу­а­ция. Авто­ры, редак­ции и пре­по­да­ва­те­ли попа­да­ют в ловуш­ку «циф­ро­вой пре­зумп­ции винов­но­сти». Вме­сто того что­бы оце­ни­вать текст по сути — есть ли в нём мысль, прав­да харак­те­ра, живое наблю­де­ние — его про­го­ня­ют через сомни­тель­ный фильтр. И что­бы уго­дить без­душ­но­му про­ве­ря­ю­ще­му, писа­те­лю впо­ру наме­рен­но пор­тить соб­ствен­ный слог: дро­бить фра­зы, вычи­щать эпи­те­ты, добав­лять искус­ствен­ное кос­но­язы­чие — лишь бы алго­ритм поста­вил завет­ную галоч­ку «Напи­са­но чело­ве­ком».

Но лите­ра­ту­ра не тер­пит суе­ты вокруг чужих лине­ек и весов. Хоро­ший текст все­гда узна­ёт­ся не по про­цен­ту «уни­каль­но­сти» в окне бра­у­зе­ра, а по тому, оста­ёт­ся ли после него след в душе чита­те­ля.

А вах­тёр­ша баба Зоя со сво­им мно­го­ра­зо­вым чай­ным паке­ти­ком в оправ­да­ни­ях не нуж­да­ет­ся. Ни одна ней­ро­сеть в мире не при­ду­ма­ет такую деталь про­сто пото­му, что маши­на нико­гда не сиде­ла на ноч­ном дежур­стве в пустом тех­ни­ку­ме и не пыта­лась согреть­ся дешё­вым чаем под тика­нье настен­ных часов. Это уме­ет толь­ко чело­век.