Журнал «Невский альманах» и Валерий Михайлович Мухин

В жур­на­ле «Нев­ский аль­ма­нах» № 5(151) за 2026 год опуб­ли­ко­ван рас­сказ «Воз­вра­ще­ние в дерев­ню» наше­го кол­ле­ги, поэта, про­за­и­ка, авто­ра пят­на­дца­ти поэ­ти­че­ских сбор­ни­ков Вале­рия Михай­ло­ви­ча Мухи­на.

Возвращение в деревню

Я был рож­дён для жиз­ни мир­ной
Для дере­вен­ской тиши­ны:
В глу­ши звуч­нее голос лир­ный,
Живее твор­че­ские сны.

Алек­сандр Пуш­кин

Ещё неде­лю назад лежал снег, были моро­зы, и сто­я­ла река. А сего­дня — дожда­лись! — вот оно ран­нее нын­че теп­ло! И хотя впе­ре­ди ещё мож­но ожи­дать все­го: и моро­за, и сне­га, но сего­дня — насто­я­щий празд­ник солн­ца, теп­ла и радо­сти… Как хоро­шо, что зако­ны при­ро­ды, не как у людей, неукос­ни­тель­но выпол­ня­ют­ся!

Как хоро­шо, что есть вре­ме­на года!

Была суб­бо­та, седь­мо­го апре­ля. И было Бла­го­ве­ще­ние — вели­кий празд­ник.

И, как пове­лось у хри­сти­ан, все долж­ны в этот день толь­ко радо­вать­ся и не рабо­тать. Веро­ят­но, так оно и было рань­ше у рус­ско­го кре­стьян­ства, чтив­ше­го и соблю­дав­ше­го обы­чаи, при­рос­ше­го к зем­ле все­ми кор­ня­ми, — посто­ян­но, без отры­ва, жив­ше­го на зем­ле.

Но как быть горо­жа­нам наших дней — пред­пен­си­он­но­го воз­рас­та — ска­жем, быв­ше­му совет­ско­му инже­не­ру и учи­тель­ни­це, кото­рые нико­гда не жили в осо­бом достат­ке? А в наши пере­стро­еч­ные и пост­пе­ре­стро­еч­ные дни и подав­но. Это я про себя. И про мил­ли­о­ны дру­гих, кото­рые заве­ли дач­ки не для экзо­ти­ки и без­де­лья, а для того, что­бы какой-ника­кой овощ и фрукт самим для себя вырас­тить.

А, взяв­шись за это дело, да ско­ло­тив домик, да поста­вив теп­ли­цу, да полю­бив земе­люш­ку-матуш­ку за её отзыв­чи­вость, и щед­рую душу, ста­ли тоже кор­ни пус­кать в неё. Да вот толь­ко кор­ни-то каж­дый раз обры­вать при­хо­дит­ся. Не живёт народ, как рань­ше, на зем­ле посто­ян­но. Мечет­ся, раз­ры­ва­ет­ся меж­ду Горо­дом и Дерев­ней. Если так услов­но мож­но назвать дач­ное лет­нее посе­ле­ние.

Вот я и гово­рю, как же быть совре­мен­но­му горо­жа­ни­ну в смыс­ле соблю­де­ния пра­во­слав­ных обы­ча­ев, если на сви­да­ние с зем­лёй при­ез­жа­ет он раз в неде­лю, на выход­ные, с един­ствен­ной целью — пора­бо­тать.

А это, выхо­дит, — грех.

Вот оно. Пере­ло­ма­лась жизнь — лома­ют­ся и обы­чаи. Накап­ли­ва­ет­ся грех. Или транс­фор­ми­ру­ет­ся само поня­тие гре­ха. Уже, оправ­ды­ва­ясь, гово­рят, что Бог, мол, труд любит, осо­бен­но на зем­ле. Не может не любить. Смот­ришь на сосе­дей по участ­ку, — все что-то поти­хонь­ку дела­ют: кто воду носит, кто печь топит, кто дере­вья под­ре­за­ет, кто отта­яв­шую зем­ли­цу пока­пы­ва­ет…

И реши­ли мы с жёнуш­кой, на сего­дня, «раз­вер­нуть» наши яблонь­ки да груш­ки, заку­тан­ные на зиму рубе­ро­и­дом, да ство­лы побе­лить (вон сол­ни­ще-то какое! — не было б ожо­гов), да при­вить кой-какие черен­ки.

И заше­ве­ли­лись. Ста­ли, помо­лясь, поти­хонь­ку дви­гать дела, не выпол­нив вто­рой пункт празд­ни­ка. Но зато пер­вый — радо­вать­ся — был выпол­нен на три­ста про­цен­тов. Так мы, греш­ни­ки, радо­ва­лись и рабо­та­ли, рабо­та­ли и радо­ва­лись целых два выход­ных…

Ясная сол­неч­ная пого­да сохра­ня­лась уже неде­лю. Даже ночью тем­пе­ра­ту­ра не пони­жа­лась ниже нуля, а днём дохо­ди­ла до плюс шест­на­дца­ти. Зима была тёп­лой и мало­снеж­ной, и лёд на реке Вели­кой уже про­шёл два дня назад, а на реке Черё­хе и того рань­ше.

Хотя в душе и рос­ла тре­во­га, что будут сухи­ми вес­на и лето, ста­ра­ньёв­ские ста­ру­хи, а уж они-то все­гда всё зна­ют, уве­ря­ли, что это­го не слу­чит­ся, пото­му что после ледо­хо­да мно­го льда оста­ва­лось лежать на бере­гах.

А это, как они выра­жа­лись, при­ме­та «боль­шой воды». Зна­чит, гово­ри­ли они, жди дождей.

Рез­кое потеп­ле­ние вызва­ло бур­ное про­буж­де­ние всей при­ро­ды. И хотя тра­ва ещё не пошла в рост, кое-где уже рас­кры­лись жёл­тые звёз­доч­ки мать-и-маче­хи. Дота­и­вал дон­ник. По канав­кам и овра­гам жур­ча­ла вода. Она бежа­ла в сто­ро­ну реки Черё­хи, и без того пере­пол­нив­шей­ся, и про­буж­да­ла от зим­ней спяч­ки тыся­чи лягу­шек, кото­рые пры­га­ли в одном направ­ле­нии — от реки, где они бла­го­по­луч­но пере­зи­мо­ва­ли.

Всех их влек­ла какая-то неви­ди­мая сила: вдоль и попе­рёк канав, вдоль и попе­рёк дорог, по полям и паш­ням в поис­ках тёп­лых луж, где они нахо­ди­ли себе пару для про­дол­же­ния лягу­ша­чье­го рода.

Нын­че их было осо­бен­но мно­го. Сосе­ди ска­за­ли, что уже тре­тий день лягуш­ки, оду­рев от радо­сти и теп­ла, друж­но пры­га­ли в одном направ­ле­нии, — от реки, пооди­ноч­ке и, сце­пив­шись попар­но и, каза­лось, ничто и никто не может повер­нуть их обрат­но.

Но это толь­ко каза­лось.

Ведь всё повто­ря­ет­ся. И зако­ны при­ро­ды тоже. Насту­пит осень, и холо­да заста­вят повер­нуть их в обрат­ном направ­ле­нии — на зимов­ку. Но осен­ний обрат­ный про­цесс не такой зре­лищ­ный и бур­ный. Лягуш­ки посте­пен­но, почти неза­мет­но для гла­за, ска­тят­ся обрат­но к реке, заро­ют­ся в при­бреж­ный ил и заснут на всю зиму.

Но об этом сей­час не дума­лось.

В нагре­ва­ю­щем­ся и влаж­ном от испа­ре­ний утрен­нем воз­ду­хе сто­ял непре­ры­ва­ю­щий­ся звук лягу­ша­чье­го хора. Воз­дух виб­ри­ро­вал и дро­жал от звон­ко­го и радост­но­го лягу­ша­чье­го урча­ния, кото­рое допол­ня­лось ожив­лён­ным пени­ем лес­ных птах: синиц, зяб­ли­ков, сла­вок, мухо­ло­вок, мали­но­вок, сквор­цов…

А свер­ху, с синих небес, то и дело доно­си­лись воз­буж­дён­ные голо­са воз­вра­ща­ю­щих­ся с юга журав­лей, гусей, лебе­дей…. Весь мир был напол­нен радо­стью про­буж­де­ния от глу­бо­ко­го сна.

Зем­ля была похо­жа на про­сы­па­ю­щу­ю­ся девуш­ку. Зем­ля улы­ба­лась и ощу­ща­ла себя моло­дой, здо­ро­вой и силь­ной, гото­вой к исце­ля­ю­щей и бла­го­род­ной рабо­те.

Гром­кий вскрик жены, дела­ю­щей при­вив­ку на яблоне, заста­вил меня обер­нуть­ся. Жена тряс­ла окро­вав­лен­ным паль­цем, а на гла­зах, гото­вые про­лить­ся, навер­ну­лись горь­кие слё­зы.

Ну, вот поре­за­лась.

Быст­ро нахо­дим тря­пи­цу и забин­то­вы­ва­ем палец. Ниче­го тер­пи.

Настро­е­ние пада­ет, но нена­дол­го. Дела­ем пере­кур.

Зав­тра Верб­ное вос­кре­се­нье. Пой­ти наре­зать вер­бы, бла­го лес через доро­гу. Взял нож, топор. Взял стек­лян­ную бан­ку — не идёт ли сок? Идти почти невоз­мож­но из-за пры­га­ю­щих под нога­ми лягу­шек. Того и гля­ди, раз­да­вишь. При­хо­дит­ся вни­ма­тель­но смот­реть, куда сту­па­ешь.

Зем­ля под лежа­щи­ми бурым ков­ром про­шло­год­ни­ми листья­ми — сырая и подат­ли­вая. Ноги в рези­но­вых сапо­гах остав­ля­ют неглу­бо­кие сле­ды. Но идти лег­ко. Ино­гда накло­ня­юсь, что­бы сру­бить под корень сор­ную лози­ну или кустик вол­чьих ягод — дича­ет лес, если это­го не делать.
А летом, когда рас­пу­стят­ся листоч­ки, рубить жал­ко — как по живо­му. Луч­ше сей­час, когда лес голый.

Под­хо­дя к лес­ной поляне, заме­тил на ней лису. Она, видать, толь­ко что вылез­ла из норы. Шерсть её была поли­ня­лой, не яркой.

Я зата­ил­ся. Обзор хоро­ший. Через голые вет­ки кустар­ни­ка вижу: лиса что-то вни­ма­тель­но обню­хи­ва­ет на зем­ле, уткнув нос в сухую тра­ву. Поза напря­жён­ная. Огром­ный пуши­стый хвост дер­жит пря­мо, как пал­ку.

Рез­ко при­сев на перед­них лапах, быст­ро выта­щи­ла что-то и съе­ла. Мыш­ку­ет. Я каш­ля­нул. Лиса повер­ну­ла в мою сто­ро­ну малень­кую хит­рую голов­ку с ост­ро тор­ча­щи­ми ушка­ми. Несколь­ко секунд её умные тём­ные гла­за смот­ре­ли на меня, не мигая. Затем, слов­но нехо­тя, она спо­кой­но, почти шагом, уда­ли­лась от меня куда-то вле­во – навер­ное, пошла к реке.

А вот и вер­ба.

Она сто­ит на высо­ком бере­гу Черё­хи-реки пыш­ным сереб­ри­стым кустом. Толь­ко верб­ной порос­ли вокруг неё ста­но­вит­ся с каж­дым годом всё боль­ше. Тро­гаю, слов­но здо­ро­ва­юсь, пуши­стые лап­ки. До чего при­ят­но. Вни­зу мут­ным бур­ным пото­ком бежит река, уно­ся послед­ние ред­кие серые льдин­ки.

Боже, как хоро­шо!

И вес­на, и ледо­ход, и это про­буж­де­ние при­ро­ды, и эта радость встре­чи с верб­ным чудом, таким лас­ко­вым и довер­чи­вым. Осто­рож­но сре­заю тонень­кие крас­но­ва­тые вет­ки, а на ум при­хо­дят строч­ки, напи­сан­ные здесь же несколь­ко лет назад, у этой самой реки, у этой вер­бы:

Льдин­ка послед­няя серой охап­кою
Плав­но сколь­зит по реке.
Вер­ба сво­и­ми мох­на­ты­ми лап­ка­ми
Гла­дит меня по щеке.

Где-то в саду, как шаль­ной, зали­ва­ет­ся
Звон­кий скво­рец-зла­то­уст…
Слов­но котё­нок мне в щёку тол­ка­ет­ся
Верб­ный довер­чи­вый куст…

Мет­рах в ста выше, про­тив тече­ния, раз­дал­ся пере­по­лош­ный ути­ный кряк, всплеск воды, и штук шесть уток с шумом и гамом под­ня­лись и про­ле­те­ли мимо над моей голо­вой.

В том месте, где они взле­те­ли, из при­бреж­ных полу­за­топ­лен­ных павод­ком кустов ивня­ка, вышла на берег мок­рая лиса и рез­ко, по-соба­чьи, отрях­ну­лась.

Вид у неё был угрю­мый. Про­мах­ну­лась. Ослаб­ла за зиму, сно­ров­ка не та.

А по-над рекой в кра­си­вом гра­ци­оз­ном полё­те, плав­но взма­хи­вая кры­лья­ми, лете­ла белая чай­ка.

Гос­по­ди, как хоро­шо!

Как хоро­шо, что я не остал­ся на выход­ные в Пско­ве. Я почти забыл, что уже две неде­ли был на боль­нич­ном, что ещё вче­ра делал послед­ний укол и про­це­ду­ру на боль­ную пояс­ни­цу.

Сего­дня же я был абсо­лют­но здо­ров, юн, радо­стен и вме­сте с про­буж­да­ю­щим­ся миром, с про­сы­па­ю­щей­ся зем­лёй про­дол­жал каж­дую секун­ду впи­ты­вать в себя неви­ди­мую силу, здо­ро­вье, юность и радость при­род­ную, кото­ры­ми был так обиль­но насы­щен про­буж­да­ю­щий­ся апрель­ский день.

Посто­яв ещё с мину­ту и полю­бо­вав­шись на лес, рас­ту­щий на про­ти­во­по­лож­ном бере­гу Черё­хи, куда летом хожу за гри­ба­ми, повзды­хал и поду­мал, что ско­рее бы при­шла и эта желан­ная пора.

Как хоро­шо, что она при­дёт!

Как хоро­шо, что её мож­но ждать, меч­тать о ней. И хоро­шо, что в при­ро­де всё повто­ря­ет­ся!

На обрат­ном пути свер­нул к сво­ей люби­мой берё­зе. У неё сок самый вкус­ный: слад­кий и голу­бо­ва­тый. Рос­ла она на сухой и свет­лой опуш­ке. Кста­ти, у каж­дой из берёз раз­ный сок и по цве­ту, и по вку­су. У берёз, рас­ту­щих ниже к боло­ту, он пах­нет затх­ло­стью и менее сла­док.

Под­хо­жу, достаю из-под рем­ня топо­рик, а из кар­ма­на латун­ную тру­боч­ку. Нахо­жу удоб­ное место на ство­ле. Обуш­ком топо­ри­ка вби­ваю тру­боч­ку в ствол, немно­го глуб­же коры. Потом осто­рож­но выни­маю тру­боч­ку. Сухой тон­кой веточ­кой выби­ваю из неё проб­ку коры и встав­ляю тру­боч­ку обрат­но в круг­лое отвер­стие.

Из тру­боч­ки побе­жа­ли вниз быст­рые капель­ки сока. Под­став­ляю под них бан­ку.

Берё­за пла­чет.

Если это и так, то мне пока­за­лось, что сего­дня она пла­чет от радо­сти. Вот подо­шёл чело­век с топо­ром, но не вон­зил острое лез­вие в ствол, не ранил, а обо­шёл­ся по-чело­ве­че­ски и даже погла­дил, и даже попро­сил про­ще­ния за при­чи­нён­ную боль. И дере­во, как живое суще­ство, гото­во поде­лить­ся с чело­ве­ком сво­ей при­род­ной силой, этим избыт­ком здо­ро­вья, юно­сти, радо­сти. Когда всё разум­но, по доб­ру да по-чело­ве­че­ски, — всем хва­тит: и чело­ве­ку, и дере­ву.

Если бы мы научи­лись все­гда жить в гар­мо­нии с при­ро­дой, — не было бы сей­час зарос­ших бурья­ном, ещё недав­но куль­тур­ных нив и пашен, чер­но­ле­сья, разо­рён­ных дере­вень. Не было бы наших серых, пыль­ных, заплё­ван­ных горо­дов с их серой, буд­нич­ной, ото­рван­ной от зем­ли и род­ных кор­ней жиз­нью.

Сво­бод­но­му чело­ве­ку Зем­ли испо­кон было пред­пи­са­но жить на зем­ле посто­ян­но, а мы — в Рос­сии! — вытолк­ну­ли его в город. Не создав ему усло­вий для рабо­ты на зем­ле — оста­ви­ли его без дома на зем­ле.

Вот и полу­ча­ет­ся, что мы все бом­жи.

Все кто живёт в горо­де — бом­жи. Даже те, кто име­ет квар­ти­ры, мало отли­ча­ют­ся от насто­я­щих бом­жей, ибо у нас у всех, или у боль­шин­ства, нет дома на зем­ле. Нет с ней посто­ян­ной кров­ной, духов­ной свя­зи, без кото­рой нет чело­ве­ку пол­но­цен­ной жиз­ни.

Да, тра­ге­дия боль­шин­ства совре­мен­ных рос­си­ян, и моя в том чис­ле, заклю­ча­ет­ся в том, что мы в сво­ей огром­ной аграр­ной стране не живём на род­ной зем­ле.

А, по сути — ото­рва­ны от неё.

Имея дач­ные участ­ки, мы при­ез­жа­ем к ней, кор­ми­ли­це, наско­ка­ми, раз­ры­ва­ясь меж­ду Горо­дом и Дерев­ней. Не имея посто­ян­ной непре­ры­ва­ю­щей­ся свя­зи с зем­лёю, мы утра­чи­ва­ем и наци­о­наль­ный харак­тер, и свои кор­ни, и тра­ди­ции, и обы­чаи. Мы губим и себя, и свою зем­лю, и свою при­ро­ду… А гля­дя на то, что про­ис­хо­дит в наших горо­дах, на эту все­об­щую аме­ри­ка­ни­за­цию обще­ства, насиль­но навя­зы­ва­е­мую раз­ны­ми СМИ, мож­но лег­ко про­дол­жить пере­чень того, что мы губим.

Мы губим рус­ский язык, рус­скую куль­ту­ру, здо­ро­вье нации, под­рас­та­ю­щее поко­ле­ние (т.е. своё буду­щее), любовь к сво­ей род­ной зем­ле… К зем­ле, кото­рая нас взрас­ти­ла, кото­рая явля­ет­ся нам вто­рой мате­рью, кото­рую защи­ща­ют, за кото­рую отда­ют жизнь…

Сего­дня мы её созна­тель­но или бес­со­зна­тель­но, но бес­со­вест­но губим.

Губим в госу­дар­ствен­ном мас­шта­бе.

Гово­рят, что это Гос­подь посы­ла­ет нам испы­та­ния за наши гре­хи.

Может быть и так.

Но в чём может быть гре­шен целый народ?

Напри­мер, рус­ский. Ска­жем в пьян­стве? Может быть. Хотя дру­гие наро­ды тоже пьют, и непло­хо. В при­род­ной лени? Навряд ли.

Тогда в чём же он гре­шен?

Народ, ещё Досто­ев­ский заме­тил, что ста­до,- в любой стране идёт за сво­им Пас­ты­рем. Куда Он ска­жет, туда идёт народ. Толь­ко вот с Пас­ты­ря­ми-то рус­ско­му наро­ду в два­дца­том веке хро­ни­че­ски не вез­ло.

Вот тут-то, нако­нец, и подо­шли мы к само­му страш­но­му гре­ху, совер­шён­но­му рус­ским наро­дом, во гла­ве с Пас­ты­рем. За этот грех мы рас­пла­чи­ва­лись при совет­ской вла­сти, рас­пла­чи­ва­ем­ся сей­час и неиз­вест­но, сколь­ко ещё будем рас­пла­чи­вать­ся в буду­щем.

Пока не поум­не­ем и не пой­мём.

А грех этот заклю­ча­ет­ся, как вы уже сами пони­ма­е­те, в том, что мы — рус­ский народ — пре­да­ли свою зем­лю, бро­си­ли её на про­из­вол судь­бы, ушли от неё в горо­да, как апрель­ские лягуш­ки из наси­жен­ных мест зимо­вья, опья­нён­ные сво­бо­дой и радо­стью, ушли в тёп­лые мут­ные лужи.

И вот теперь эта зем­ля, пору­ган­ная и оди­чав­шая, мстит нам, нера­ди­вым сынам и доче­рям сво­им. Зовёт к себе и все­гда зва­ла, как любя­щая мать; дер­жит­ся из послед­них сил — про­сит, умо­ля­ет вер­нуть­ся…

Но раз­ве кто услы­шит!

Но раз­ве кто уви­дит! Ведь для это­го надо быть рядом. Что­бы уви­деть, услы­шать… и помочь!

Помочь ей и себе!

Узрит ли Пас­тырь судь­бу сво­е­го обе­зу­мев­ше­го, поре­дев­ше­го и поги­ба­ю­ще­го ста­да? Обер­нёт ли его путь обрат­но к зем­ле обе­то­ван­ной, где оно най­дёт, нако­нец, то, что поте­ря­ло?

Или это про­изой­дёт дру­гим обра­зом — по зако­нам при­ро­ды?

А чело­век, как дитя при­ро­ды, конеч­но, тоже дол­жен под­чи­нить­ся этим зако­нам. Ведь мы зна­ем, что всё повто­ря­ет­ся. И мы уже чув­ству­ем, как те лягуш­ки, при­бли­же­ние страш­ной «осе­ни», бли­зость смерт­ных холо­дов, замор­ских напа­стей — все­го того, что раз­ру­ша­ет нашу жизнь, дела­ет её невы­но­си­мой.

Но за что я спо­ко­ен, так это за лягу­шек.

Они-то успе­ют вовре­мя почу­ять при­бли­же­ние осен­них холо­дов и, ещё до наступ­ле­ния пер­вых лёг­ких замо­роз­ков, поки­нут свои застой­ные болот­ца, тём­ные кана­вы и мут­ные лужи­цы. Они успе­ют доска­кать допры­гать, дополз­ти. И, может быть, в послед­нюю мину­ту спа­сти себя.

А мы — рус­ские люди — успе­ем?

7 апре­ля 2011, Бла­го­ве­ще­нье, д. Ста­ра­нья.