
Псковская страница в биографии Марии Шкапской коротка, но без неё невозможно понять рождение поэта. 8 ноября 1910 года на страницах местной газеты «Псковская жизнь» появилось её первое опубликованное стихотворение — траурные строки на смерть Льва Толстого. Вместе с этой публикацией заявила о себе поэтесса, чьё имя современники позже поставят в один ряд с Ахматовой и Цветаевой.
«Грубо оборваны струны, недавно звучащие,
Нежным аккордом о солнце, о правде звеневшие,
С мощной тоской над неправдой, над злобой рыдавшие,
Болью сердечной над горем людским трепетавшие.
Плачьте… Умолкли… оборваны струны, властительно певшие…»
Путь к этой строке был вымощен нищетой. Встретив первые дни жизни 15 (3 по старому стилю) октября 1891 года в Санкт-Петербурге, Мария Андреевская стала старшей из пятерых детей мелкого чиновника министерства земледелия. Паралич матери и душевная болезнь отца вынудили одиннадцатилетнюю девочку самой добывать хлеб для всей семьи. Она ходила по домам, предлагая услуги прачки, уборщицы и писца. «Кончить гимназию удалось почти чудом, вырывая зубами плату за полугодие», — вспоминала она позже.
В 1910 году, окончив гимназию, она вышла замуж за своего сокурсника Глеба Орестовича Шкапского. С ним приехала в Псков. Отец мужа, Орест Авенирович Шкапский, этнограф и статистик, специалист по землепользованию, вёл по заказу псковских губернских властей промышленно-научную экспедицию по изучению Псково-Чудского водоёма. С 1910 по 1913 год молодые супруги летом работали в этой экспедиции — переписывали и обследовали условия жизни нищего прибрежного рыбацкого населения, а в свободное время, как это было принято среди студентов той эпохи, собирали для Академии наук фольклор: слова, говоры, названия промысловых орудий, частушки. «Из первой же поездки я привезла около 200 слов, не вошедших в словарь Даля», — не без гордости вспоминала Шкапская. Собранные материалы позже легли в основу рыбопромышленного словаря Псковского и Чудского озёр, изданного псковским земством.
Семья подолгу жила в самом Пскове, где благодаря близости столицы всегда группировалось много политических ссыльных. Вокруг местной библиотеки собирался неформальный революционный кружок из студентов, семинаристов и рабочих-наборщиков. Здесь изучали марксистскую литературу, а в 1911 году устроили маёвку. Попытка провести уличную демонстрацию памяти Толстого не удалась, её запретил псковский губернатор барон Николай Николаевич Медем. Но само стихотворение на смерть великого старца всё же увидело свет на страницах «Псковской жизни».
В полутемной казенной редакции газеты «Псковская жизнь» на Великолуцкой улице было шумно от стука печатных станков. Редактор, хмурый мужчина с испачканными типографской краской пальцами, сердито просматривал гранки завтрашнего номера. Губернаторский запрет на любые публичные демонстрации памяти Толстого лежал на столе тяжелым невидимым грузом. Дверь тихо приоткрылась, и в кабинет вошла девятнадцатилетняя Мария Шкапская, кутаясь в поношенное студенческое пальто. Её руки дрожали от холода, но взгляд оставался твердым.
— Извините, я принесла текст, — она сделала шаг вперед, протягивая сложенный вдвое листок. — На смерть Льва Николаевича. Это должно быть напечатано именно сейчас, когда город заставили молчать.
Редактор раздраженно отмахнулся, даже не взглянув на бумагу.
— Помилуйте, барышня, вы с ума сошли? Губернатор Медем лично запретил любые шествия и речи. Жандармы караулят у библиотеки. Вы хотите, чтобы нас закрыли к чертям собачьим? Ступайте домой, пишите про псковские развалины или погоду.
Мария не отступила. Она положила лист прямо поверх разложенных гранок и посмотрела на редактора с той самой глубокой, псалмической строгостью, которая позже поразит Максима Горького и Павла Флоренского.
— Посмотрите строчки, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Здесь нет призывов к бунту. Здесь только боль. Губернатор может запретить рабочим выходить на улицы, но он не может запретить Пскову плакать по Толстому. Если газета испугается этих стихов, значит, струны оборваны не только у поэта, но и у вас.
Редактор нахмурился, взял листок и бегло прочел строки про грубо оборванные властительные струны. Он долго молчал, слушая, как за окном свистит псковский ветер, а затем размашисто чиркнул карандашом в углу страницы: «В набор. На третью полосу. Подпись: Псков, 8 ноября 1910». Мария кивнула и быстро вышла в темноту улицы. В тот вечер в провинциальной редакции за сухим цензурным спором рождался один из самых бесстрашных женских голосов русской поэзии нового века.
Дальше события понеслись стремительно. Следующие два года Шкапская изучала медицину в Петербургском университете — не филологию, как тянуло её сердце, а именно медицину, поскольку, по её признанию, было стыдно заниматься словесностью, когда людям не хватает врачебной помощи. После расстрела рабочих на Ленских золотых промыслах она вышла на демонстрацию к Казанскому собору и провела две недели в тюрьме. Через год — новый арест, за участие в межученической группе, собиравшейся в частной гимназии Витмер; газеты по указке полиции обвиняли молодёжь в пропаганде «сексуальной свободы», хотя на деле это была социал-демократическая группа с чрезмерно романтическими взглядами на революционный террор. После двух месяцев заключения последовало распоряжение о высылке Шкапской вместе с мужем на север, в Олонецкую губернию.
Спасение пришло оттуда, откуда не ждали: московский купец и филантроп Н. А. Шахов добился замены ссылки выездом в Европу и назначил молодой семье небольшую стипендию. Это позволило Марии Михайловне закончить литературный факультет университета Тулузы с дипломом преподавателя словесности, а затем ещё год изучать китайский язык в Париже. Там она вошла в поэтический кружок Русской академии на Монпарнасе, познакомилась с Ильёй Эренбургом, Верой Инбер, Елизаветой Полонской, и через рекомендацию Эренбурга её стихи впервые появились в столичном журнале Владимира Короленко «Русское богатство», принеся первую известность на родине. Дружба с Максимилианом Волошиным, завязавшаяся в те годы, привела её позже, летом 1924 года, на его дачу в Коктебель.
В 1916 году, когда началась война и стипендия перестала поступать, семья вернулась в Россию. Родились сыновья Валерий и Артемий. А с 1920 года, представив ещё не изданную книгу «Mater Dolorosa», Шкапская вошла в петроградский Союз поэтов и вскоре была избрана в его Президиум.
Следующие пять лет стали пиком её поэтической славы. Один за другим выходят сборники «Mater Dolorosa» (1921), «Барабан Строгого Господина» (1922), «Кровь-руда» (1922), «Час вечерний» (стихи 1913–1917 годов), поэма «Явь» (1923), «Земные ремёсла» и детская книга «Алёшины галоши» (обе 1925). Молодые ленинградские поэты дали ей прозвище «Ведьма — Вакханка — Волчица» — настолько небывало громким и физиологически откровенным был этот женский голос, впервые в русской поэзии заговоривший о материнстве, крови и утрате без всякой стыдливости, но при этом облечённый в высокий, почти псалмический строй. Философ Павел Флоренский в 1923 году назвал её «подлинно христианско-библейской поэтессой», поставив выше Цветаевой и Ахматовой. Максим Горький писал ей: «До Вас женщина ещё не говорила так громко и верно о своей значительности». Даже Лев Троцкий ставил её вровень с уже признанными именами.
И тем не менее в 1925 году, в тридцать четыре года, на самом взлёте признания, Шкапская внезапно перестала писать стихи. «Поэт я лирический, а нашей эпохе нужны иные, более суровые ноты…»— объясняла она сама; друзья же называли иную причину — личную трагедию, потерю ожидаемого ребёнка. Годы спустя она с горечью признавалась подруге: «…а со стихами все покончила — это всегда как в воду падает — без ответа, без отклика», — называя свои прежние книги «бегством в лирику от действительности».
Новым поприщем стала журналистика — притом самая официальная: «Правда», ленинградская «Красная газета». Шкапская много ездила по стране, писала очерки о Белоруссии, Средней Азии, Дальнем Востоке. Алексей Максимович Горький привлёк её к масштабному коллективному труду «История заводов», задуманному как летопись советского пролетариата, — но работа многих лет была уничтожена, а сама Шкапская в тревожные предвоенные годы писала: «Я задыхаюсь под гнётом этого брошенного обвинения… не печатают, повисла в воздухе». В 1927 году семья переехала в Москву, а в 1928‑м родилась дочь Светлана — та самая, что выросла геологом и долгие годы понятия не имела, что её мать была настоящим большим поэтом.
В годы Великой Отечественной войны вышла её книга «Это было на самом деле» о зверствах оккупантов, построенная на письмах детей. Последние годы жизни принесли болезни и необходимость ухаживать за мужем-инвалидом. Отдушиной стало разведение пуделей. Жизненный путь Марии Михайловны Шкапской завершился 7 сентября 1952 года прямо на собачьей выставке в Сокольниках, где от внезапного конфликта остановилось сердце. Похоронили её на Введенском кладбище.
Имя её вернулось из небытия лишь на исходе века. Три коротких псковских лета на берегу рыбацкого озера, начавшиеся с запрещённой демонстрации и одного напечатанного стихотворения, оказались тем зерном, из которого выросла судьба большого поэта.
Библиография (развернуть)
Поэзия
1921— «Mater dolorosa» [Стихи]. — Пг.: Неопалимая купина. — 33 с. (Изд. 2‑е. Ревель—Берлин: Библиофил, 1922. — 32 с.)
1922— «Барабан Строгого Господина» [Стихи]. — Берлин: Огоньки. — 57 с.
1922— «Кровь-руда» [Стихи]. — Пг.—Берлин: Эпоха. — 29 с. (Изд. 2‑е. М.: Всерос. союз поэтов, 1925. — 29 с.)
1922— «Час вечерний: Стихи (1913—1917)». — Пг.: Мысль. — 54 с.
1923— «Ца-ца-ца» [Рассказы в стихах]. — Берлин: Манфред. — 37 с.
1923— «Явь» [Поэма]. — М.—Пг.: Круг. — 26 с.
1925— «Земные ремёсла» [Стихи]. — М.: Всерос. союз поэтов. — 30 с.
1925, 1927— «Алёшины галоши» [Стихи для детей]. — Л.—М.: Радуга.
1979— «Стихи» = Poems / Вступ. ст. Б. Филиппова и Е. Жиглевич. — London: Overseas publ. interchange. — 141 с.
1994— «Стихи» / Предисл. М. Л. Гаспарова. — М. — 150 с.
1999— «Стихотворения» / Сост. Г. М. Прашкевич и Р. Х. Солнцев. — Красноярск: Платина.
2000— «Час вечерний: Стихи» / Сост. М. И. Синельников. — СПб.: Лимбус Пресс.
Проза
1929— «Хаджи» [Очерк] // Журнал «Красная панорама», октябрь 1929 (илл. Усто Мумина).
1930— «Сама по себе» [Очерки]. — Л.: изд-во писателей в Ленинграде. — 312 с.
1931— «Вода и ветер. (Дальний Восток)» [Очерки]. — М.—Л.: Огиз — ГИХЛ. — 252 с.
1931— «Пятнадцать и один» [Ленинград и др. индустр. центры СССР. Очерки]. — Л.: изд-во писателей в Ленинграде. — 292 с.
1938— «Человек работает хорошо. (Дальний Восток)» [Очерки о людях]. — Л.: Гослитиздат. — 248 с.
1938— «Рассказы комсомольцев и о комсомольцах». — М.: Правда. — 48 с.
1941— «За жизнь бойца» [О донорстве]. — М.: Огиз; Госполитиздат. — 8 с.
1942— «Это было на самом деле» (Книга фактов). — М.—Л.: Детгиз. — 62 с.
1948— «Семья бойца» [Очерки]. — М.: Воениздат НКО СССР. — 21 с.
1968— «Пути и поиски» / Предисл. К. Накоряковой. — М.: Сов. писатель. — 312 с.
* Мария Михайловна Шкапская. Цифровая художественная реконструкция выполнена на основе прижизненного архивного фотопортрета (Санкт-Петербург, 1910–1911 гг.) из фондов Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ). Компьютерная обработка — Александр Камянчук.
