Санкт-Петербург - Псковское региональное отделение Союза писателей России

Метка: Санкт-Петербург

Шкапская Мария Михайловна

Поэтесса и журналист Мария Михайловна Шкапская
Мария Михай­лов­на Шкап­ская*

Псков­ская стра­ни­ца в био­гра­фии Марии Шкап­ской корот­ка, но без неё невоз­мож­но понять рож­де­ние поэта. 8 нояб­ря 1910 года на стра­ни­цах мест­ной газе­ты «Псков­ская жизнь» появи­лось её пер­вое опуб­ли­ко­ван­ное сти­хо­тво­ре­ние — тра­ур­ные стро­ки на смерть Льва Тол­сто­го. Вме­сте с этой пуб­ли­ка­ци­ей заяви­ла о себе поэтес­са, чьё имя совре­мен­ни­ки поз­же поста­вят в один ряд с Ахма­то­вой и Цве­та­е­вой.

«Гру­бо обо­рва­ны стру­ны, недав­но зву­ча­щие,
Неж­ным аккор­дом о солн­це, о прав­де зве­нев­шие,
С мощ­ной тос­кой над неправ­дой, над зло­бой рыдав­шие,
Болью сер­деч­ной над горем люд­ским тре­пе­тав­шие.
Плачь­те… Умолк­ли… обо­рва­ны стру­ны, вла­сти­тель­но пев­шие…»

Путь к этой стро­ке был вымо­щен нище­той. Встре­тив пер­вые дни жиз­ни 15 (3 по ста­ро­му сти­лю) октяб­ря 1891 года в Санкт-Петер­бур­ге, Мария Андре­ев­ская ста­ла стар­шей из пяте­рых детей мел­ко­го чинов­ни­ка мини­стер­ства зем­ле­де­лия. Пара­лич мате­ри и душев­ная болезнь отца выну­ди­ли один­на­дца­ти­лет­нюю девоч­ку самой добы­вать хлеб для всей семьи. Она ходи­ла по домам, пред­ла­гая услу­ги прач­ки, убор­щи­цы и пис­ца. «Кон­чить гим­на­зию уда­лось почти чудом, выры­вая зуба­ми пла­ту за полу­го­дие», — вспо­ми­на­ла она поз­же.

В 1910 году, окон­чив гим­на­зию, она вышла замуж за сво­е­го сокурс­ни­ка Гле­ба Оре­сто­ви­ча Шкап­ско­го. С ним при­е­ха­ла в Псков. Отец мужа, Орест Аве­ни­ро­вич Шкап­ский, этно­граф и ста­ти­стик, спе­ци­а­лист по зем­ле­поль­зо­ва­нию, вёл по зака­зу псков­ских губерн­ских вла­стей про­мыш­лен­но-науч­ную экс­пе­ди­цию по изу­че­нию Пско­во-Чуд­ско­го водо­ё­ма. С 1910 по 1913 год моло­дые супру­ги летом рабо­та­ли в этой экс­пе­ди­ции — пере­пи­сы­ва­ли и обсле­до­ва­ли усло­вия жиз­ни нище­го при­бреж­но­го рыбац­ко­го насе­ле­ния, а в сво­бод­ное вре­мя, как это было при­ня­то сре­ди сту­ден­тов той эпо­хи, соби­ра­ли для Ака­де­мии наук фольк­лор: сло­ва, гово­ры, назва­ния про­мыс­ло­вых ору­дий, частуш­ки. «Из пер­вой же поезд­ки я при­вез­ла око­ло 200 слов, не вошед­ших в сло­варь Даля», — не без гор­до­сти вспо­ми­на­ла Шкап­ская. Собран­ные мате­ри­а­лы поз­же лег­ли в осно­ву рыбо­про­мыш­лен­но­го сло­ва­ря Псков­ско­го и Чуд­ско­го озёр, издан­но­го псков­ским зем­ством.

Семья подол­гу жила в самом Пско­ве, где бла­го­да­ря бли­зо­сти сто­ли­цы все­гда груп­пи­ро­ва­лось мно­го поли­ти­че­ских ссыль­ных. Вокруг мест­ной биб­лио­те­ки соби­рал­ся нефор­маль­ный рево­лю­ци­он­ный кру­жок из сту­ден­тов, семи­на­ри­стов и рабо­чих-набор­щи­ков. Здесь изу­ча­ли марк­сист­скую лите­ра­ту­ру, а в 1911 году устро­и­ли маёв­ку. Попыт­ка про­ве­сти улич­ную демон­стра­цию памя­ти Тол­сто­го не уда­лась, её запре­тил псков­ский губер­на­тор барон Нико­лай Нико­ла­е­вич Медем. Но само сти­хо­тво­ре­ние на смерть вели­ко­го стар­ца всё же уви­де­ло свет на стра­ни­цах «Псков­ской жиз­ни».

В полу­тем­ной казен­ной редак­ции газе­ты «Псков­ская жизнь» на Вели­ко­луц­кой ули­це было шум­но от сту­ка печат­ных стан­ков. Редак­тор, хму­рый муж­чи­на с испач­кан­ны­ми типо­граф­ской крас­кой паль­ца­ми, сер­ди­то про­смат­ри­вал гран­ки зав­траш­не­го номе­ра. Губер­на­тор­ский запрет на любые пуб­лич­ные демон­стра­ции памя­ти Тол­сто­го лежал на сто­ле тяже­лым неви­ди­мым гру­зом. Дверь тихо при­от­кры­лась, и в каби­нет вошла девят­на­дца­ти­лет­няя Мария Шкап­ская, кута­ясь в поно­шен­ное сту­ден­че­ское паль­то. Её руки дро­жа­ли от холо­да, но взгляд оста­вал­ся твер­дым.

— Изви­ни­те, я при­нес­ла текст, — она сде­ла­ла шаг впе­ред, про­тя­ги­вая сло­жен­ный вдвое листок. — На смерть Льва Нико­ла­е­ви­ча. Это долж­но быть напе­ча­та­но имен­но сей­час, когда город заста­ви­ли мол­чать.

Редак­тор раз­дра­жен­но отмах­нул­ся, даже не взгля­нув на бума­гу.
— Поми­луй­те, барыш­ня, вы с ума сошли? Губер­на­тор Медем лич­но запре­тил любые шествия и речи. Жан­дар­мы кара­у­лят у биб­лио­те­ки. Вы хоти­те, что­бы нас закры­ли к чер­тям соба­чьим? Сту­пай­те домой, пиши­те про псков­ские раз­ва­ли­ны или пого­ду.

Мария не отсту­пи­ла. Она поло­жи­ла лист пря­мо поверх раз­ло­жен­ных гра­нок и посмот­ре­ла на редак­то­ра с той самой глу­бо­кой, псал­ми­че­ской стро­го­стью, кото­рая поз­же пора­зит Мак­си­ма Горь­ко­го и Пав­ла Фло­рен­ско­го.

— Посмот­ри­те строч­ки, — тихо, но отчет­ли­во про­из­нес­ла она. — Здесь нет при­зы­вов к бун­ту. Здесь толь­ко боль. Губер­на­тор может запре­тить рабо­чим выхо­дить на ули­цы, но он не может запре­тить Пско­ву пла­кать по Тол­сто­му. Если газе­та испу­га­ет­ся этих сти­хов, зна­чит, стру­ны обо­рва­ны не толь­ко у поэта, но и у вас.

Редак­тор нахму­рил­ся, взял листок и бег­ло про­чел стро­ки про гру­бо обо­рван­ные вла­сти­тель­ные стру­ны. Он дол­го мол­чал, слу­шая, как за окном сви­стит псков­ский ветер, а затем раз­ма­ши­сто чирк­нул каран­да­шом в углу стра­ни­цы: «В набор. На тре­тью поло­су. Под­пись: Псков, 8 нояб­ря 1910». Мария кив­ну­ла и быст­ро вышла в тем­но­ту ули­цы. В тот вечер в про­вин­ци­аль­ной редак­ции за сухим цен­зур­ным спо­ром рож­дал­ся один из самых бес­страш­ных жен­ских голо­сов рус­ской поэ­зии ново­го века.

Даль­ше собы­тия понес­лись стре­ми­тель­но. Сле­ду­ю­щие два года Шкап­ская изу­ча­ла меди­ци­ну в Петер­бург­ском уни­вер­си­те­те — не фило­ло­гию, как тяну­ло её серд­це, а имен­но меди­ци­ну, посколь­ку, по её при­зна­нию, было стыд­но зани­мать­ся сло­вес­но­стью, когда людям не хва­та­ет вра­чеб­ной помо­щи. После рас­стре­ла рабо­чих на Лен­ских золо­тых про­мыс­лах она вышла на демон­стра­цию к Казан­ско­му собо­ру и про­ве­ла две неде­ли в тюрь­ме. Через год — новый арест, за уча­стие в меж­уче­ни­че­ской груп­пе, соби­рав­шей­ся в част­ной гим­на­зии Вит­мер; газе­ты по указ­ке поли­ции обви­ня­ли моло­дёжь в про­па­ган­де «сек­су­аль­ной сво­бо­ды», хотя на деле это была соци­ал-демо­кра­ти­че­ская груп­па с чрез­мер­но роман­ти­че­ски­ми взгля­да­ми на рево­лю­ци­он­ный тер­рор. После двух меся­цев заклю­че­ния после­до­ва­ло рас­по­ря­же­ние о высыл­ке Шкап­ской вме­сте с мужем на север, в Оло­нец­кую губер­нию.

Спа­се­ние при­шло отту­да, отку­да не жда­ли: мос­ков­ский купец и филан­троп Н. А. Шахов добил­ся заме­ны ссыл­ки выез­дом в Евро­пу и назна­чил моло­дой семье неболь­шую сти­пен­дию. Это поз­во­ли­ло Марии Михай­ловне закон­чить лите­ра­тур­ный факуль­тет уни­вер­си­те­та Тулу­зы с дипло­мом пре­по­да­ва­те­ля сло­вес­но­сти, а затем ещё год изу­чать китай­ский язык в Пари­же. Там она вошла в поэ­ти­че­ский кру­жок Рус­ской ака­де­мии на Мон­пар­на­се, позна­ко­ми­лась с Ильёй Эрен­бур­гом, Верой Инбер, Ели­за­ве­той Полон­ской, и через реко­мен­да­цию Эрен­бур­га её сти­хи впер­вые появи­лись в сто­лич­ном жур­на­ле Вла­ди­ми­ра Коро­лен­ко «Рус­ское богат­ство», при­не­ся первую извест­ность на родине. Друж­ба с Мак­си­ми­ли­а­ном Воло­ши­ным, завя­зав­ша­я­ся в те годы, при­ве­ла её поз­же, летом 1924 года, на его дачу в Кок­те­бель.

В 1916 году, когда нача­лась вой­на и сти­пен­дия пере­ста­ла посту­пать, семья вер­ну­лась в Рос­сию. Роди­лись сыно­вья Вале­рий и Арте­мий. А с 1920 года, пред­ста­вив ещё не издан­ную кни­гу «Mater Dolorosa», Шкап­ская вошла в пет­ро­град­ский Союз поэтов и вско­ре была избра­на в его Пре­зи­ди­ум.

Сле­ду­ю­щие пять лет ста­ли пиком её поэ­ти­че­ской сла­вы. Один за дру­гим выхо­дят сбор­ни­ки «Mater Dolorosa» (1921), «Бара­бан Стро­го­го Гос­по­ди­на» (1922), «Кровь-руда» (1922), «Час вечер­ний» (сти­хи 1913–1917 годов), поэ­ма «Явь» (1923), «Зем­ные ремёс­ла» и дет­ская кни­га «Алё­ши­ны гало­ши» (обе 1925). Моло­дые ленин­град­ские поэты дали ей про­зви­ще «Ведь­ма — Вак­хан­ка — Вол­чи­ца» — настоль­ко небы­ва­ло гром­ким и физио­ло­ги­че­ски откро­вен­ным был этот жен­ский голос, впер­вые в рус­ской поэ­зии заго­во­рив­ший о мате­рин­стве, кро­ви и утра­те без вся­кой стыд­ли­во­сти, но при этом обле­чён­ный в высо­кий, почти псал­ми­че­ский строй. Фило­соф Павел Фло­рен­ский в 1923 году назвал её «под­лин­но хри­сти­ан­ско-биб­лей­ской поэтес­сой», поста­вив выше Цве­та­е­вой и Ахма­то­вой. Мак­сим Горь­кий писал ей: «До Вас жен­щи­на ещё не гово­ри­ла так гром­ко и вер­но о сво­ей зна­чи­тель­но­сти». Даже Лев Троц­кий ста­вил её вро­вень с уже при­знан­ны­ми име­на­ми.

И тем не менее в 1925 году, в трид­цать четы­ре года, на самом взлё­те при­зна­ния, Шкап­ская вне­зап­но пере­ста­ла писать сти­хи. «Поэт я лири­че­ский, а нашей эпо­хе нуж­ны иные, более суро­вые ноты…»— объ­яс­ня­ла она сама; дру­зья же назы­ва­ли иную при­чи­ну — лич­ную тра­ге­дию, поте­рю ожи­да­е­мо­го ребён­ка. Годы спу­стя она с горе­чью при­зна­ва­лась подру­ге: «…а со сти­ха­ми все покон­чи­ла — это все­гда как в воду пада­ет — без отве­та, без откли­ка», — назы­вая свои преж­ние кни­ги «бег­ством в лири­ку от дей­стви­тель­но­сти».

Новым попри­щем ста­ла жур­на­ли­сти­ка — при­том самая офи­ци­аль­ная: «Прав­да», ленин­град­ская «Крас­ная газе­та». Шкап­ская мно­го езди­ла по стране, писа­ла очер­ки о Бело­рус­сии, Сред­ней Азии, Даль­нем Восто­ке. Алек­сей Мак­си­мо­вич Горь­кий при­влёк её к мас­штаб­но­му кол­лек­тив­но­му тру­ду «Исто­рия заво­дов», заду­ман­но­му как лето­пись совет­ско­го про­ле­та­ри­а­та, — но рабо­та мно­гих лет была уни­что­же­на, а сама Шкап­ская в тре­вож­ные пред­во­ен­ные годы писа­ла: «Я зады­ха­юсь под гнё­том это­го бро­шен­но­го обви­не­ния… не печа­та­ют, повис­ла в воз­ду­хе». В 1927 году семья пере­еха­ла в Моск­ву, а в 1928‑м роди­лась дочь Свет­ла­на — та самая, что вырос­ла гео­ло­гом и дол­гие годы поня­тия не име­ла, что её мать была насто­я­щим боль­шим поэтом.

В годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны вышла её кни­га «Это было на самом деле» о звер­ствах окку­пан­тов, постро­ен­ная на пись­мах детей. Послед­ние годы жиз­ни при­нес­ли болез­ни и необ­хо­ди­мость уха­жи­вать за мужем-инва­ли­дом. Отду­ши­ной ста­ло раз­ве­де­ние пуде­лей. Жиз­нен­ный путь Марии Михай­лов­ны Шкап­ской завер­шил­ся 7 сен­тяб­ря 1952 года пря­мо на соба­чьей выстав­ке в Соколь­ни­ках, где от вне­зап­но­го кон­флик­та оста­но­ви­лось серд­це. Похо­ро­ни­ли её на Вве­ден­ском клад­би­ще.

Имя её вер­ну­лось из небы­тия лишь на исхо­де века. Три корот­ких псков­ских лета на бере­гу рыбац­ко­го озе­ра, начав­ши­е­ся с запре­щён­ной демон­стра­ции и одно­го напе­ча­тан­но­го сти­хо­тво­ре­ния, ока­за­лись тем зер­ном, из кото­ро­го вырос­ла судь­ба боль­шо­го поэта.

Биб­лио­гра­фия (раз­вер­нуть)

Поэ­зия

1921— «Mater dolorosa» [Сти­хи]. — Пг.: Неопа­ли­мая купи­на. — 33 с. (Изд. 2‑е. Ревель—Берлин: Биб­лио­фил, 1922. — 32 с.)

1922— «Бара­бан Стро­го­го Гос­по­ди­на» [Сти­хи]. — Бер­лин: Огонь­ки. — 57 с.

1922— «Кровь-руда» [Сти­хи]. — Пг.—Берлин: Эпо­ха. — 29 с. (Изд. 2‑е. М.: Все­рос. союз поэтов, 1925. — 29 с.)

1922— «Час вечер­ний: Сти­хи (1913—1917)». — Пг.: Мысль. — 54 с.

1923— «Ца-ца-ца» [Рас­ска­зы в сти­хах]. — Бер­лин: Ман­фред. — 37 с.

1923— «Явь» [Поэ­ма]. — М.—Пг.: Круг. — 26 с.

1925— «Зем­ные ремёс­ла» [Сти­хи]. — М.: Все­рос. союз поэтов. — 30 с.

1925, 1927— «Алё­ши­ны гало­ши» [Сти­хи для детей]. — Л.—М.: Раду­га.

1979— «Сти­хи» = Poems / Вступ. ст. Б. Филип­по­ва и Е. Жиг­ле­вич. — London: Overseas publ. interchange. — 141 с.

1994— «Сти­хи» / Пре­дисл. М. Л. Гас­па­ро­ва. — М. — 150 с.

1999— «Сти­хо­тво­ре­ния» / Сост. Г. М. Праш­ке­вич и Р. Х. Солн­цев. — Крас­но­ярск: Пла­ти­на.

2000— «Час вечер­ний: Сти­хи» / Сост. М. И. Синель­ни­ков. — СПб.: Лим­бус Пресс.

Про­за

1929— «Хаджи» [Очерк] // Жур­нал «Крас­ная пано­ра­ма», октябрь 1929 (илл. Усто Муми­на).

1930— «Сама по себе» [Очер­ки]. — Л.: изд-во писа­те­лей в Ленин­гра­де. — 312 с.

1931— «Вода и ветер. (Даль­ний Восток)» [Очер­ки]. — М.—Л.: Огиз — ГИХЛ. — 252 с.

1931— «Пят­на­дцать и один» [Ленин­град и др. индустр. цен­тры СССР. Очер­ки]. — Л.: изд-во писа­те­лей в Ленин­гра­де. — 292 с.

1938— «Чело­век рабо­та­ет хоро­шо. (Даль­ний Восток)» [Очер­ки о людях]. — Л.: Госли­т­из­дат. — 248 с.

1938— «Рас­ска­зы ком­со­моль­цев и о ком­со­моль­цах». — М.: Прав­да. — 48 с.

1941— «За жизнь бой­ца» [О донор­стве]. — М.: Огиз; Гос­по­ли­т­из­дат. — 8 с.

1942— «Это было на самом деле» (Кни­га фак­тов). — М.—Л.: Дет­гиз. — 62 с.

1948— «Семья бой­ца» [Очер­ки]. — М.: Вое­н­из­дат НКО СССР. — 21 с.

1968— «Пути и поис­ки» / Пре­дисл. К. Нако­ря­ко­вой. — М.: Сов. писа­тель. — 312 с.

* Мария Михай­лов­на Шкап­ская. Циф­ро­вая худо­же­ствен­ная рекон­струк­ция выпол­не­на на осно­ве при­жиз­нен­но­го архив­но­го фото­порт­ре­та (Санкт-Петер­бург, 1910–1911 гг.) из фон­дов Рос­сий­ско­го госу­дар­ствен­но­го архи­ва лите­ра­ту­ры и искус­ства (РГАЛИ). Ком­пью­тер­ная обра­бот­ка — Алек­сандр Камян­чук.

Алексеев Никандр Алексеевич

Писатель Алексеев Никандр Алексеевич (1891–1963)
Писа­тель, поэт и редак­тор Никандр Алек­се­е­вич Алек­се­ев*

Жиз­нен­ный марш­рут про­за­и­ка, поэта и редак­то­ра Никанд­ра Алек­се­е­ви­ча Алек­се­е­ва свя­зал псков­ские дерев­ни с око­па­ми Фран­ции, а сибир­скую тай­гу — с тиши­ной Пуш­кин­ско­го запо­вед­ни­ка. Дочь писа­те­ля, зани­мав­ша­я­ся систе­ма­ти­за­ци­ей его лич­но­го архи­ва, назы­ва­ла отца послед­ним роман­ти­ком Сереб­ря­но­го века.

Никандр Алек­се­е­вич появил­ся на свет 3 октяб­ря 1891 года (21 сен­тяб­ря по ста­ро­му сти­лю) в деревне Пиде­ли Опо­чец­ко­го уез­да Псков­ской губер­нии (ныне Крас­но­го­род­ский рай­он). Началь­ное обра­зо­ва­ние маль­чик полу­чил в Сине-Николь­ской зем­ской шко­ле, где пре­по­да­ва­ли его стар­шие брат и сест­ра, а затем про­дол­жил уче­бу в цер­ков­но-учи­тель­ской про­гим­на­зии сосед­ней дерев­ни Матюш­ки­но. Семья жила бед­но, и в четыр­на­дцать лет под­ро­сток отпра­вил­ся на зара­бот­ки в Санкт-Петер­бург, где сов­ме­щал тяже­лый труд на пред­при­я­ти­ях с посе­ще­ни­ем марк­сист­ских круж­ков и уча­сти­ем в рево­лю­ци­он­ном дви­же­нии.

В нача­ле Пер­вой миро­вой вой­ны Алек­се­ев стал унтер-офи­це­ром Рус­ско­го экс­пе­ди­ци­он­но­го кор­пу­са, направ­лен­но­го во Фран­цию. На чуж­бине офор­ми­лось его поэ­ти­че­ское твор­че­ство. В 1917 году в Пари­же вышел его дебют­ный поэ­ти­че­ский сбор­ник «Венок пав­шим» — кни­га сол­да­та, посвя­щен­ная погиб­шим одно­пол­ча­нам и про­ник­ну­тая иде­я­ми гума­низ­ма и отка­за от меж­на­ци­о­наль­ной враж­ды.

После демо­би­ли­за­ции Никандр Алек­се­е­вич вер­нул­ся в Псков. В этот пери­од вышли его поэ­ти­че­ские кни­ги «Ты-ны-ны» и «Вет­ро­вые пес­ни». Талант про­вин­ци­аль­но­го авто­ра заме­ти­ли сто­лич­ные лите­ра­то­ры: Алек­се­ев вел пере­пис­ку с Вале­ри­ем Брю­со­вым и Алек­сан­дром Бло­ком, отправ­ляя им свои изда­ния. В Пско­ве он встре­тил буду­щую жену Веру Утрет­скую, про­ис­хо­див­шую из купе­че­ской сре­ды; этот брак стал для него надеж­ной опо­рой.

В 1927 году Алек­се­ев всту­пил в пар­тию и занял замет­ное место в куль­тур­ной жиз­ни реги­о­на. Он сто­ял у исто­ков созда­ния пер­вой мест­ной кре­стьян­ской газе­ты «Псков­ский пахарь», редак­ти­ро­вал жур­на­лы «Новая жизнь» и «Север­ные зори».

Мар­тов­ский вет­ре­ный день 1918 года дышал гарью. Опо­чец­кий уезд­ный комис­сар про­све­ще­ния Алек­се­ев ехал на кре­стьян­ских санях по зане­сен­но­му сугро­ба­ми трак­ту в сто­ро­ну Михай­лов­ско­го. Вокруг рас­сти­ла­лись разо­рен­ные усадь­бы, а в воз­ду­хе висе­ло гне­ту­щее ощу­ще­ние без­вла­стия. Нака­нуне до уез­да дошли слу­хи, что пуш­кин­ское име­ние раз­граб­ле­но и сожже­но мест­ны­ми кре­стья­на­ми и дезер­ти­ра­ми. Моло­дой паре­нек, натя­нув вож­жи, при­дер­жал норо­ви­стую лошадь и огля­нул­ся на хму­рое лицо комис­са­ра.

— Никандр Алек­се­е­вич, может, ну его? — воз­ни­ца зяб­ко пере­дер­нул пле­ча­ми. — В Михай­лов­ском сей­час лихие люди бро­дят, бег­лые мат­ро­сы да сол­да­ты с фрон­та. Зачем под пули лезть ради бар­ско­го иму­ще­ства?

Алек­се­ев мед­лен­но под­нял голо­ву, его лицо, крас­ное от моро­за, оста­ва­лось бес­страст­ным, но в гла­зах засты­ла упря­мая реши­мость. Он креп­че сжал вин­тов­ку, лежав­шую на коле­нях.

— Бар­ское иму­ще­ство, гово­ришь? — голос его про­зву­чал тихо, но с отчет­ли­вой коман­дир­ской инто­на­ци­ей. — В Пари­же фран­цу­зы каж­дую строч­ку сво­их поэтов бере­гут, в музе­ях под стек­лом дер­жат. А у нас тут Пуш­кин, пони­ма­ешь ты сво­им глу­пым умом? Это не бар­ское, это наше общее, народ­ное. Если мы сей­час поз­во­лим эти кни­ги на само­крут­ки пустить, то грош цена всей нашей рево­лю­ции. Гони лошадь, Гри­го­рий. Я уезд­ный комис­сар, и без пуш­кин­ских книг отсю­да не уеду.

Сани въе­ха­ли на пепе­ли­ще. Гос­под­ский дом еще дымил­ся, по аллее были раз­бро­са­ны разо­дран­ные тюки и битая посу­да. Но уце­ле­ли под­ва­лы и часть фли­ге­ля, где в полу­раз­ру­шен­ных шка­фах сохра­ни­лись кни­ги, неза­ин­те­ре­со­вав­шие маро­де­ров. Алек­се­ев спрыг­нул на зем­лю и вме­сте с при­тих­шим воз­ни­цей, начал береж­но пере­но­сить тяже­лые фоли­ан­ты в сани, укры­вая их от сне­га кош­мой.

В каче­стве комис­са­ра про­све­ще­ния Опо­чец­ко­го уез­да Алек­се­ев орга­ни­зо­вал вывоз уце­лев­ших релик­вий и книг пуш­кин­ской биб­лио­те­ки в Опоч­ку, обе­ре­гая их от окон­ча­тель­но­го уни­что­же­ния.

В кон­це 1920‑х годов Алек­се­ев пере­ехал в Сибирь для раз­ви­тия мест­ной совет­ской печа­ти. В Ново­си­бир­ске он воз­глав­лял редак­цию жур­на­ла «Охот­ник и рыбак Сиби­ри», писал очер­ки и пове­сти об инду­стри­а­ли­за­ции края. Его авто­ри­тет в лите­ра­тур­ных кру­гах был доста­точ­но высок, что­бы полу­чить член­ский билет Сою­за совет­ских писа­те­лей под номе­ром шесть, под­пи­сан­ный лич­но Мак­си­мом Горь­ким.

В Псков писа­тель вер­нул­ся в 1956 году. На позд­нем эта­пе твор­че­ско­го пути он сотруд­ни­чал с аль­ма­на­хом «Вели­ко­лукская зем­ля» и рабо­тал над авто­био­гра­фи­че­ской про­за­и­че­ской три­ло­ги­ей о рево­лю­ци­он­ных собы­ти­ях, части кото­рой — «Рож­де­ние Ленин­ской Искры» и «Пер­вая бар­ри­ка­да» — вышли в свет при его жиз­ни. Писал он и для дет­ской ауди­то­рии: в 1958 году в мос­ков­ском изда­тель­стве «Дет­гиз» была напе­ча­та­на его повесть «Пере­пёл­ка».

Свой дол­гий путь, про­ле­гав­ший через фран­цуз­ские око­пы и сибир­скую тай­гу, Никандр Алек­се­е­вич Алек­се­ев завер­шил 30 октяб­ря 1963 года там же, где его начи­нал — на род­ной псков­ской зем­ле. Он похо­ро­нен на Миро­но­сиц­ком клад­би­ще. Его насле­дие соеди­ни­ло в себе поэ­ти­че­скую куль­ту­ру нача­ла века, боль­шой редак­тор­ский опыт и глу­бо­кую пре­дан­ность род­ной псков­ской зем­ле.

Биб­лио­гра­фия (раз­вер­нуть)

Поэ­зия и поэ­мы

1907— «Моё цар­ство» [поэ­ти­че­ский сбор­ник].

1916— «Вес­на» [сбор­ник сти­хов]. — СПб.

1917 / 1918⁄1919— «Венок пав­шим» [сбор­ник сти­хов]. — Париж.

1918 / 1919— «Ты-ны-ны» [сбор­ник сти­хов]. — Париж.

1920— «Вет­ро­вые пес­ни» [сбор­ник сти­хов]. — Париж.

1920— «Крас­ное серд­це» [сбор­ник сти­хов].

1933— «Избран­ные сти­хи». — Ново­си­бирск.

1938— «Роди­на». — Москва.

1946— «Леген­дар­ная быль». — Ново­си­бирск.

1950— «Избран­ные сти­хи». — Ново­си­бирск.

1956— «Поэ­мы и сти­хо­тво­ре­ния». — Ново­си­бирск.

1957— «Пер­вая бар­ри­ка­да» [поэ­ма]. — Москва.

Про­за и дра­ма­тур­гия

1923— «Новые люди» [пье­са в 4 дей­стви­ях]. — Псков: Рабо­чий суб­бот­ник.

1954, 1960— «Кост­ры и зори» [рас­ска­зы]. — Ново­си­бирск; Москва.

1956— «Рож­де­ние Ленин­ской Искры» [про­из­ве­де­ние о В. И. Ленине].

1958— «Пере­пёл­ка» [рас­сказ / про­за для детей]. — Москва: Дет­гиз.

[б. г.]— «Тогда шуме­ла листва» [сбор­ник рас­ска­зов о при­ро­де для детей].

* Никандр Алек­се­е­вич Алек­се­ев (1891–1963). Циф­ро­вая худо­же­ствен­ная рекон­струк­ция обли­ка писа­те­ля в рабо­чем каби­не­те за рабо­той над руко­пи­сью кни­ги. Выпол­не­на на осно­ве при­жиз­нен­но­го архив­но­го фото­порт­ре­та из кра­е­вед­че­ских фон­дов Цен­тра­ли­зо­ван­ной биб­лио­теч­ной систе­мы горо­да Пско­ва. Ком­пью­тер­ная обра­бот­ка, дизайн и ком­по­зи­ция — Алек­сандр Камян­чук.