Жизненный путь будущего хранителя послевоенного Михайловского начался 14 февраля 1903 года в Старом Петергофе. Семья была примечательной: отец, выходец из запорожских казаков, служил вахмистром-наездником в лейб-гвардии Конно-гренадерском полку и объезжал лошадей для великих князей. Мать происходила из псковских крестьян — именно она заложила в сыне связь с здешними местами. Детство Семёна прошло среди пригородных дворцов и парков, что во многом и определило его дальнейшую судьбу.
Осенью 1921 года он поступил на литературно-художественное отделение факультета общественных наук Петроградского университета, которое окончил в 1925‑м. Тринадцать лет Гейченко проработал хранителем дворцов-музеев Петергофа, превращая обычные экскурсии в захватывающее зрелище. Позже занимался экспозициями в Русском музее и Пушкинском Доме.
В июне 1941 года жизнь учёного резко изменилась. Работая старшим научным сотрудником Пушкинского Дома, Гейченко был арестован по доносу за антисоветскую пропаганду и осуждён по 58‑й статье (пункт 10). Поводом послужила неосторожная фраза о том, что советская наука отгорожена от мировой культуры «китайской стеной». Его отправили в лагеря на Северный Урал, но уже в июне 1943 года досрочно освободили и направили на фронт. Рядовой Гейченко воевал миномётчиком на Волховском фронте, а в минуты затишья читал бойцам лекции по истории, за что получил прозвище «Академик». В феврале 1944 года в ожесточённых боях под Новгородом он получил тяжёлые ранения. Пуля прошла насквозь через ногу, а раздробленную левую руку фронтовым хирургам пришлось ампутировать. Пуля, застрявшая в ноге, осталась с ним на всю жизнь.
Весной 1945 года Академия наук предложила демобилизованному фронтовику возглавить разрушенный фашистами Пушкинский заповедник. Задание казалось невыполнимым: обгоревшая земля, блиндажи и минные поля. Но когда Гейченко увидел на разминированном участке фанерную табличку «Здравствуй, Пушкин!», он решил остаться. Уже в 1947 году принял посетителей Домик няни, в 1949‑м из руин восстал Дом-музей поэта, затем открылись Тригорское, Петровское и мельница в Бугрово. Опыт этого восстановления Гейченко перенёс на страницы своих книг («Пушкиногорье», «У Лукоморья», «Пушкин в Михайловском»), доказав, что он не просто администратор, но и самобытный литератор, способный вернуть этим местам живое дыхание пушкинской эпохи.
С весны 1945 года Гейченко бессменно руководил заповедником — сначала в должности директора, а в последние годы жизни — почётного главного хранителя. За свой труд он получил звание Героя Социалистического Труда и стал лауреатом Государственной премии. Его преемником на посту директора стал Георгий Василевич.
За хрестоматийным фасадом скрывалась сложная, волевая личность. Семён Степанович не был оторванным от реальности мечтателем — он оставался прагматичным и ревностным хозяином Михайловского, который любой ценой защищал свою территорию. За десятилетия он выстроил в заповеднике патриархальную систему. Гейченко нёс за всё абсолютную ответственность и вникал в каждую деталь — от кадровых решений до оттенка штор в залах, не терпя возражений. Своих сотрудников он по-отечески называл «дети мои», ожидая от них такой же фанатичной самоотдачи, какой обладал сам. Те, кто не разделял его жёстких правил служения, в Пушкинских Горах долго не задерживались.
Стремясь оживить усадьбу для массового посетителя, Гейченко порой сознательно выбирал путь эмоционального погружения, а не сухой хроники. Представители академической науки — например, литературовед Владимир Лакшин — упрекали директора в избыточной театрализации и нехватке музейной подлинности. Однако для самого Семёна Степановича главным оставалось воскрешение духа места: он органично вплетал в экскурсии элементы народных преданий и легенд. Гейченко мог пожертвовать строгой деталью ради спасения целостного образа. Примером такого балансирования между наукой и мифотворчеством стали реставрационные работы у могилы поэта в Святогорском монастыре в 1953 году. Во время вскрытия склепа исследователи столкнулись с неожиданными находками, и хотя директор оставил об этом подробные записки, отдельные детали тех дней всё ещё ждут архивных уточнений.
Прошедший через лагеря Гейченко на собственном опыте усвоил правила выживания в советской системе. Чтобы обеспечивать бесперебойное финансирование заповедника, ему приходилось быть виртуозным дипломатом. Он демонстрировал лояльность государству, принимал высших партийных руководителей и мастерски вписывал имя Пушкина в нужный идеологический контекст. Коллеги порой винили его в конформизме, но для директора компромиссы с властью были единственным способом уберечь своё детище и, как заметил поэт Михаил Дудин, суметь «из пепла сделать мир живой».
Эти сложные черты характера не умаляют его подвига. Напротив, они показывают живого, страстного человека, который подчинил чиновников и собственное окружение идее воссоздания пушкинского мира. Попутно директор обеспечил себе двойное бессмертие: как создатель послевоенного Михайловского и как монументальный герой довлатовской прозы. В повести «Заповедник» Сергей Довлатов подверг ироничному переосмыслению официальный культ поэта на фоне абсурдной действительности, превратив музей в метафору всего советского общества. Враждовавшие при жизни, в истории русской литературы они остались неразрывны.
Семён Степанович Гейченко умер 2 августа 1993 года. Согласно завещанию, его похоронили на городище Воронич — рядом с Михайловским. Память о нём осталась в названиях псковских улиц, мемориальных досках и в написанных им книгах, где он сформулировал главный наказ для каждого, кто приезжает на эту землю: «Все это видел Пушкин. Посмотрите и вы. Станете лучше».
